Господин Фиала пребывает еще в состоянии приятной рассеянности, когда в дверь протискивается его жена с подносом. Изумленный Фиала таращится на поднос, поскольку там не только кофейник и кувшинчик с молоком, которыми теперь не пользуются, но и блюдо с затейливой выпечкой, безе, рогаликами с орехами, вафлями и маленькими пирожками с начинкой. В этом госпожа Фиала, дочка кондитера, мастерица. Но ради кого она на этот раз показала свое искусство? Она ведь печет только для того, чтобы отблагодарить знакомых богатых дам, оказывающих ей благодеяния. Госпожа Фиала весьма смущена тем, что приходится объяснять, что торжественный полдник, которому она радовалась весь день, кажется ее мужу странным.
– Но ведь, Карл, сегодня твои именины!
Внезапно ей самой кажется неубедительным этот аргумент, она качает головой. Эта мысль, это желание пришло к ней совершенно неожиданно. У нее еще есть хорошая скатерть. А муж трудится, всегда возвращается домой грустный. Он никогда не гуляет, ничего не просит, он не курит, не пьет. Все это растрогало ее сегодня утром. Нужно же человека хоть раз порадовать, даже если он старик. Может быть, впрочем, не только эта мысль посетила ее. Возможно, она тоже взглянула сегодня на групповой снимок и что-то свое при этом почувствовала.
Господин Фиала еще не пришел в себя. Он щурится на жену, будто в полусне. Откуда эта черная шелковая блузка с гагатовыми пуговицами? Это еще с тех времен? И сегодня не заметно, что с годами Марии стала великовата ее искусственная челюсть.
Господин Фиала видит свою супругу в давно забытой роскоши. Он слышит, что сегодня празднуют его именины. Живут на свете десятки тысяч мужчин по имени Карл. И все они празднуют этот день. Это наполняет Фиалу благотворной гордостью. Ведь если другие празднуют, то и ему можно! Он вспоминает свою тайну, и она превращается в давно отзвучавшую польку. Неуклюже следует он ожившему в нем старому ритму и неловко прижимается к жалким бедрам жены, обнимая ее за плечи. Ведь поцелуя недостаточно.
Теперь они сидят за столом и блаженствуют. В кофе плавает толстая пенка. В каждую чашку с маленькой оттяжкой падает по два кусочка сахара. Комната тоже участвует в этой идиллии сытости. Она смягчает болезненную резкость света и в уютной полупустоте прячет бедность обстановки, будто признавая на время, что Карл Фиала и тот закутанный в меха швейцар в императорско-королевской Финанц-ландес-прокуратуре – одно и то же лицо.
Эта иллюзия длится, пока никто ничего не говорит. Но, увы, господин Фиала не может удержаться от резкого замечания, которое сразу открывает дверь будням:
– Слава богу, что Клары нет дома!
Хотя госпожа Фиала боится сестры и, пока слово не было произнесено, тоже радовалась уединению со своим стариком, теперь она, как всегда, вынуждена обороняться. Потому что Клара – вечный предмет спора между супругами. Господин Фиала тоже боится свояченицы. Иногда ночью он лежит тут, испытывая какой-то ужас перед женщиной в кухне. Разве она дважды не замахивалась на него метлой? Когда он станет совсем старым и беспомощным, она станет бить его безо всякой жалости! Он предчувствует, что когда-нибудь в приступе ярости она ткнет ему метлой прямо в правый глаз. Он уже ощущает, как горит и опухает этот глаз; тогда Фиала забывает о давно известных смягчающих обстоятельствах: что Клара – разочарованная женщина, что унизительное положение прислуги психологически ее истощает, что все старые девы – злобные кобылы, что, наконец, у нее золотое сердце и умелые руки.
Господин Фиала отвлекся от мыслей о злой судьбе, от которой не уйти:
– Где Францль?
– Пошел за дровами.
Хлопает дверь. Это господин Шлезингер, страховой агент. Он частенько заходит к Фиале побеседовать, поскольку он, во-первых, тоже из Краловице и, во-вторых, живет на том же этаже. Господин Шлезингер останавливается в дверях, несколько раз щелкает языком, а затем спрашивает скорее самого себя, чем стариков:
– Что тут происходит?
Фиала взволнован этим визитом. В смущении он вперяет голубые глаза в страхового агента, хранителя его тайны, его причуды. Напротив, госпожа Фиала не может скрыть гордости хозяйки дома, способной предложить знатокам и лучшим людям салфетки, красивый сервиз и вкусную выпечку. Она приносит еще одну чашку, наливает кофе, уступает гостю свой стул.
Но прежде, чем сесть, Шлезингер многозначительно изображает что-то выразительной мимикой:
– Сразу видно, где денежки завелись.
Ему тоже за пятьдесят, у него зеркально-гладкая лысина и очень маленькие, седые, будто приклеенные к верхней губе усики. Он остается и держится безукоризненно. С довольным видом смотрит на предложенную еду. Ему известно происхождение госпожи Фиала, он знает семейство кондитера Веверки. Но, уделив внимание этому имени, он сразу заговаривает о другом – собственно, о своем. Только одна тема волнует его. Это чувствуется, когда он спрашивает почти жалобно:
– Вы знали фирму «Маркус Шлезингер», в Краловице на Рингплац?
Госпожа Фиала живо это подтверждает.
– Трикотаж, сукно, пиломатерьялы, продукты, деликатесы, тропические плоды, табак. Универсальный магазин – уже тогда, прошу заметить! Без моего покойного отца весь Краловице и окрестности застрелились бы… Что, я не прав?
Старуха с умилением обращает взгляд в свое прошлое.
– Разве не был мой отец самым солидным торговцем на площади? Скажите сами, госпожа Фиала!
Госпожа Фиала никогда иначе и не думала. Но Шлезингер понижает голос и произносит с горечью, мягко и мелодично:
– А теперь я спрошу вас, госпожа Фиала: разве не был мой отец растяпой, продав такое доходное предприятие? Переселился в Вену и проиграл все деньги на бирже!
Господин Фиала замечает было, что это имеет отношение и к нему. Возможно, ему тоже было бы лучше никогда не покидать родной город. Но Шлезингер только отмахивается. Нельзя мешать ему в изложении его трагедии.
– Я мог бы стоять теперь на Рингплац перед своей витриной. Четыре зеркальных окна, и за ними как хорошо все устроено! Я мог бы смотреть на площадь. Входит посетитель? Мне незачем беспокоиться. Для этого есть персонал… А я гляжу себе на площадь! Но мой отец был растяпой – и теперь я бродяга!
Шлезингер широко расставленными резцами с остервенением откусывает кончик кубинской сигары, жадно обсасывает ее со всех сторон и зажигает.
– Вот моя профессия! Постоянно вламываться к клиентам! А клиент упрям, как осел на мельнице. Люди думают, что смерть – обман. Зачем им страховать жизнь? И они правы!
Фиала бросает на Шлезингера удивленный взгляд. Это вынуждает гостя сгладить сомнение в своем деле; с любезной улыбкой он восклицает:
– Да тут наш господин Фиала! Он со мной заодно!
Но, поскольку этот возглас не совсем понятен, господин Шлезингер, по обыкновению своему, неожиданно и со вздохом добавляет:
– Лучше б я стал фотографом.
Никто не спрашивает, почему вздыхающий старик стал бы лучше фотографом. Он тоже воздерживается от пояснений, встает со стула и говорит, расхаживая по маленькой комнате и беспокойно притрагиваясь к разным вещам или теребя рукава:
– По скольким лестницам, поверите ли, я поднимаюсь каждый день! Когда в восемь вечера прихожу в кафе, я так разбит, что карты не могу держать в руках. Учтите еще, какие комиссионные я выпрашиваю. Раньше все это не составляло труда. Но теперь! Иногда от боли не могу руку вытянуть. Через каждые десять шагов надо останавливаться, чтобы отдышаться. Я попрошайка, я старик. Чего еще от меня хотят?
Госпожа Фиала возражает, напевно восхваляет моложавость Шлезингера. Тот приостанавливается:
– Знаете что, госпожа Фиала? Мужчина пятидесяти лет старше мужчины семидесяти. С пятидесяти становится опасно жить. Ваш супруг миновал уже punctus spundus[55]. Живите до ста!
Этот тост он произносит, высоко подняв руку с рюмкой водки, которую налила ему хозяйка. Потом садится и стонет:
– Мы, евреи, слишком много курим!
Но сразу оговаривается:
– Пардон! Я не еврей, к вашему сведению. Я завербовался к Святой Деве.
Шлезингер, по-видимому, испугался своих слов. Он становится очень серьезным и втягивает голову в плечи. Но супруги Фиала не поняли его цинизма. Они только хлопают глазами. Наконец он бормочет с внезапной покорностью:
– Да! Так лучше для карьеры.
Потом он загадочно молчит. Фиала обеспокоен – ему нужно задать агенту важный вопрос. Жена ушла в кухню, но времени не хватило: она уже возвращается. Бахвальством, свойственным всякому жителю Краловице, подкрепляется ее природное хвастовство. Заметно, что она сняла свою челюсть, а теперь принесла черную деревянную шкатулку. Хозяйка сморщенными пальцами роется в клубке бархатных лент, отрезков шелка, ниток черного бисера; бренчат серебряные пряжки и разбитые стеклянные украшения. Но главные сокровища хранятся на дне семейной шкатулки. Мария Фиала тоже не на проселочной дороге родилась и должна предъявить реликвии – память о Краловице и родственниках. Господин Шлезингер – ничего не поделаешь! – с явным пренебрежением и усталостью берет в руки фотографию. Супруги Фиала чувствовали потребность запечатлевать на снимках события своей жизни. Для них искусство фотографии наполнено глубоким смыслом. У мужа свой образ души, у жены свой, и теперь представитель «Тутелии» нервно и равнодушно размахивает этими образами туда-сюда. Госпожа Фиала объясняет:
– Пожалуйста, это могила моих родителей на кладбище в Краловице.
Действительно, на снимке изображен надгробный памятник, и даже вечный спорщик Шлезингер должен признать, что это богатая могила, окруженная солидными добротными цепями и великолепным газоном. Он почтительно кивает и замечает в своей обычной манере, затемняющей смысл слов:
– На центральном кладбище вы могли бы проследить…
Но на снимке, кроме надгробия, есть кое-что еще. Сама госпожа Фиала в гордом пышном платье и в шляпке с перьями и вуалью. Стоит она между так же расфуфыренной, но более полногрудой Кларой и Карлом в жесткой чопорной шляпе; он протягивает жене руку.
Шлезингер думает про себя: «Весьма аппетитно», но вслух выражает снисходительное одобрение. Вдруг госпожа Фиала взвизгивает так, будто впервые в жизни ее опозорили и оскорбили. Она надрывно кричит:
– Мальчишка, озорник!
В самом деле, нельзя обмануться и смыть позор. Мальчишка очутился в тот же час на кладбище в Краловице и у прекрасного надгробного монумента, за спинами навеки запечатлевшего себя семейства издевательски гримасничает и показывает язык фотографу. Ныне и навсегда, как рок!
Что еще остается господину Шлезингеру, как не осудить сурово коварного уличного мальчишку и отдать карточку в руки ее владелицы? Та поспешно захлопывает черную шкатулку, так как в дверь квартиры стучат. Не остается времени показать гостю портрет двух красивых, одетых в воздушные платья племянниц – стяжавших громкую славу танцовщиц кабаре, что работают теперь по контракту в Южной Америке.
Не поздоровавшись, входит Францль; глядя безучастно, идет мимо стариков на кухню и с грохотом сбрасывает с плеч на пол вязанку дров. Названный Францль – высокий мрачный мужчина тридцати двух лет. Госпожа Фиала утверждает, что виной всему судороги. Францль эпилептик, у него часто бывают приступы; он сразу забывает, что́ ему поручено, и потому ничего не может делать, хотя целыми днями бродит в поисках работы. От подобных существ избавляются, помещая их, ко всеобщему благу, в созданные для этого общественно-полезные учреждения. Надо сказать, мать Францля не раз собиралась воспользоваться для своего сына услугами благотворительных заведений. Она слышала (говорила она мужу при таких припадках), что теперь, когда в Штайнхофе делами заправляют красные, кормят там отлично – лучше, чем дома. Но тут господин Фиала шутить не любит; тут он, обычно кроткий и покорный, может сыграть роль строгого привратника прежних лет. Францль останется здесь. Он, Фиала, будет заботиться о мальчике, пока жив, а может быть – кто знает? – и дольше.
Между тем госпожа Фиала предлагает сыну, показывая на блюдо:
– Хочешь чего-нибудь, Францль? Кофе, булочки?
Но Францль только молча вперяет в старуху мертвый взгляд, будто хочет сказать: разве я это заработал? Потом садится в кухне на ящик и смотрит, как темнеет на улице. Так происходит каждый день. С наступлением сумерек госпожу Фиала охватывает страх. Теперь домой придет Клара. Госпожа Фиала убегает в кухню и тщательно прячет чашки и кувшин. Усталыми руками складывает она тонкую скатерть и уносит ее в кабинет.
Господину Шлезингеру тоже становится не по себе. Появление Францля лишило его дара речи. Он не может видеть чье-то горе. Он чувствует себя оскорбленным, если рядом проносится смерть или болезнь. В конце концов, его профессия – страховать людей от злых капризов природы. Он быстро благодарит и прощается с господином Фиалой. Тот, однако, бежит за ним на лестничную площадку. Там он сможет спокойно задавать вопросы: ему видна будет лестница, по которой поднимется Клара. Дрожащей рукой он вынимает из бумажника страховой полис:
– Значит, все хорошо, все в порядке, господин Шлезингер?
Агент надевает на все случаи пригодное пенсне и меняет доверительный тон разговора на официальный – отмычку, с помощью которой он ежедневно «вламывается» к клиентам.
– Дорогой господин Фиала! В технических терминах страхования – вы получили главный выигрыш.
Затаив дыхание, старик ловит каждое слово в быстро несущемся потоке речи. Сначала он слышит несколько наукообразных «технических терминов страхования». Потом Шлезингер хватает его за пуговицу:
– Вы вернули себе несколько потерянных миллионов. Миллионы – это хорошо! Не раз уже геллер стоил не больше, чем кучка дерьма! Если бы вы пришли ко мне и спросили: «Шлезингер, следует ли мне проедать деньги?» – как вы думаете, что я вам сказал бы?
Печальные голубые глаза Фиалы напряженно ждут ответа, который он и получает.
– Я сказал бы вам: проедайте деньги! А что вы хотите с ними делать? Положить в банк – такую мелочь? Вы ожиреете от процентов? Но, дорогой мой, банки сейчас разоряются! Сейчас такое время, когда величайшие люди, боги объявляют себя банкротами. Итак, во-первых, деньги вы не приумножили бы, и, во-вторых, вы их лишились бы!
Эти доводы кажутся господину Фиале убедительными. Он полностью с ними согласен.
– Только по дружбе я интересуюсь вами, Фиала! Ведь на вас я ничего не заработаю. Боже упаси! Мне было бы стыдно за себя. Итак! Вы бодрый мужчина в расцвете сил. На то немногое, что у вас есть, вы можете жить. Хорошо жить. Это заметно. Сегодня и завтра вы можете кормить себя и свою семью. Итак, вы хотите проесть ваши денежки или потерять их при инфляции на мизерных процентах? Пока все идет хорошо, дорогой мой, но что, если когда-нибудь вы не сможете ползать по этой земле? Или еще хуже?
Старик чувствует, что его видят насквозь. Он энергично кивает в такт словам Шлезингера.
– Что потом, господин Фиала? Да, вот об этом «что потом» я уже позаботился. Потом происходит чудо. Вы не проели ваши денежки и не потеряли их в банке или в сберегательной кассе. Вы вкладываете умеренную сумму, «Тутелия» тут как тут и дает вашим родственникам не десять или двадцать, а двести, пятьсот, тысячу процентов со вклада! За вашу мелочишку им дадут капитал!
Фиала потрясен. Документ дрожит в его руке. Заплетающимся языком Фиала пытается выудить из агента последние сведения:
– А когда… будут… выплачены деньги?
По-деловому, послюнив палец, Шлезингер начинает листать договор:
– Тут должно быть написано… здесь… мы обязуемся… если смерть наступит после того, как исполнится шестьдесят пять лет…
Шлезингер с воодушевлением поднимает взгляд от бумаги. Смеется:
– Вам шестьдесят четыре, вы до ста лет доживете. А после шестидесяти пяти уже последует выплата. Годичного срока хватит. И вообще, можете мне поверить, договоры с небольшими суммами заключает теперь только «Тутелия».
Шаркающие шаги слышны на повороте лестницы. Фиала поспешно засовывает договор в бумажник и скрывается у себя в квартире. Господин Шлезингер, охая, достает из кармана ключ.