Как трудно вновь писать после столь долгого молчания! И все же меня никогда не покидало чувство, что, только написав тебе, я обретаю покой и умиротворение. И как мучительно бывает иногда провести бессмысленно целый день и не найти для письма минуты тишины. Если бы небеса даровали мне исполнение лишь одного желания, в моем нынешнем положении я попросила бы только на каждый день один-единственный час для меня самой, который я от всего сердца хотела бы посвятить тебе, мой дорогой. Ты не поверишь, как тяжко оставаться все время взаперти с полным бременем своего чувства и не быть в состоянии даже доверить его перу. Так проблуждала я неприкаянно до сего дня, а столько надо было сказать тебе! Я должна рассказать тебе, как я тебя видела последний раз! В то утро я была в нерешительности, спуститься ли мне к тебе без письма или лучше оставить тебя в заблуждении, будто мы еще не вернулись, и ждать тебя в следующий четверг. Я была утомлена до изнеможения и боялась, что мой вид обеспокоит тебя, но, с другой стороны, я опасалась, что ты мог где-нибудь услышать о нашем возвращении и тогда мое отсутствие было бы для тебя необъяснимым. Поэтому я рискнула. Увы! Как описать тебе то чувство, которое охватило меня вечером и которому нет названия? Мне показалось, что я вижу в аллее твою фигуру. Был ли это ты в самом деле? — Или нет? — Я была не одна, со мной были З[ёммеринги]. Я стояла точно громом пораженная, меня бросало в жар и в холод, мои друзья вскоре заметили, что мне желательно остаться одной, и удалились. Я подумала, что это действительно ты, что какой-то страх гонит тебя ко мне, ты должен видеть меня. Я подошла к окну и стала всматриваться; и опять обманулась, видя, как ты прислонился к стволу дерева и выглядываешь из-за него; я узнала игру воображения и убедила себя, что и перед этим было то же самое. Сердце защемило от боли, будто кто-то схватил его холодной рукой, грозя раздавить, моя мысль окаменела, мне казалось, что вот я хочу обнять тебя, а ты становишься тенью; и этой милой тени мне было бы довольно для утешения, но, когда мой дух устремился к ней, она тоже исчезла, и осталось, если бы это можно было помыслить, — Ничто.
Мне нужно было освободиться от этой глухой боли, и из глубины моего существа вырвался стон и жалобный вопль и хлынул поток слез, которые долго удерживались, и я их никак не могла остановить. И с тех пор меня не оставляет эта странная тоска, как будто в сердце твоем затаилось какое-то зло на меня, и я только об этом и думаю. На воспоминание о моем путешествии словно накинут темный флер, и мне будет стоить труда написать тебе немного об этом. Боже мой! Не являйся мне больше так никогда! О! Никогда не сомневайся в моей любви! — — Только тебе! Тебе одному вечно будет она принадлежать! — —
Я так предавалась своей тоске, что не заметила, как ко мне вошли, и дала застать себя врасплох. Я сослалась на внезапное одиночество после длительного приятного рассеяния и на отъезд моих родных. Но мое тяжелое настроение слишком живо говорило о другом и выдавало другие причины, и через несколько дней, поскольку печаль моя не проходила, дело дошло до более определенного объяснения. Здесь еще больше укрепилось мнение, что известные отношения продолжаются и они-то и послужили главным поводом. Мне стоило большого труда держаться истины, насколько возможно. Между тем, я узнала, что и твой первый визит в доме не остался незамеченным; я признала это, но добавила, что здесь в доме ты больше не был. И что я, разумеется, никогда не сделаю ничего такого, что нанесло бы вред мне и всему остальному. Все прошло очень спокойно и не повлекло за собой никаких дурных последствий. Но теперь я должна тебе признаться, что будущее пугает меня. Я не нахожу выхода и без тебя не могу ничего решить. Сможем ли мы в будущем, когда я опять перееду в город, жить, ничего не зная друг о друге? — — Если я принесу эту жертву, смогу ли я когда-нибудь быть спокойна за тебя? Не истерзает ли меня тысячекратно игра больного воображения, так же как и прочие беспокойства? — И не будет ли на мне, даже если я ничего не буду делать, покоиться все то же подозрение, и мне из-за этого придется страдать, не получая ничего в награду?
Я теряюсь в мыслях, поэтому скажи мне, что ты думаешь, и не возлагай на меня одну тяжкое бремя решения. Что ты найдешь правильным, на то и моя воля, и, если ты полагаешь, что в действительности правильно будет расстаться нам навсегда, я не буду на тебя в обиде: невидимые узы остаются, а жизнь коротка. Мне холодно! — Если она коротка, то можно позволить ей уйти между пальцами? — — О, скажи! Где мы вновь обретем друг друга? — — Дорогой мой! Сердце мое! — — Как мне обрести покой? — — — Заставь меня сурово признать мой долг, забыть себя самое и, как бы ни было это тяжело, помоги мне его исполнить. Но я еще не знаю его. Не сохранив себя, я ведь ничего не смогу, а забыть себя разве не противоречит первому? Ибо все, что я могла бы предпринять против своей любви, для меня сейчас — будто я хочу себя самое уничтожить, разрушить. Какое трудное искусство любовь! Кто мог бы в нем разобраться? И кто бы не последовал ее зову? — — —
Собери весь свой разум и поговори со мной убедительно, потому что я чувствую, это необходимо, а кого мне еще спросить, как не тебя? Ты мой единственный друг! — — —
Я одна! — Теперь я охотно рассказала бы тебе о нашем путешествии, но что мне кажется неотложнее, что все время рвется наружу из груди — мне надо вздохнуть и облегчить мое стесненное сердце в прекрасной тишине вечера. Но какая тоска у меня на сердце! И слезы навертываются на глаза, я тоскую по отклику твоей родной души! Все вокруг так прелестно, так полно гармонии — и при этом мертво для меня, потому что в нем нет примет твоего присутствия, нет уверенности, что сейчас твое сердце говорит с моим. О! Где наша прежняя счастливая, нежная, неземная любовь! Какую пустоту оставляет по себе в сердце разлука, которую ничто не сможет восполнить и все делает лишь ощутительней. — Я должна тебе сознаться, что я не вынесу, если этой зимой ничего не буду знать о тебе. И вот мне пришло в голову, что, если ты останешься в этих краях, ты мог бы раз в два месяца в условленный четверг вечером в 9 часов с величайшими предосторожностями появиться у меня под окном. Я тогда буду знать, что ты еще здесь и здоров. А как много одно уже это для моего сердца! И я, может быть, смогу бросить тебе вниз записочку. Мне придется отказаться от твоих писем, потому что я думаю, что сейчас нежелательно, чтобы ты входил в дом. Я буду тогда по твоим сочинениям следить за состоянием твоего духа, и я, конечно, узнаю тебя в них. Скажи, под каким названием будет выходить твой журнал, чтобы я могла заказать его, если еще не поздно? — Следующая весна снова найдет нас здесь, и первая песня нового жаворонка будет нам знаком нашего скорого свидания. Я пишу в темноте, солнце закатилось, и его ясные лучи уже не светят мне. И многое потемнело до поры, пока взойдет наше солнце. Но оно взойдет, оно вновь воссияет для нас? — — О, благая Природа! Научи меня верить и успокой мое сердце! — —
Теперь я хотела бы вкратце дать тебе отчет о моем маленьком путешествии[372], пользуясь моментом, когда никого со мной нет. Он будет краток, потому что я, в самом деле, не настроена на повествование, так что прости мне мой дубовый стиль, я хочу лишь дать тебе самое общее понятие, чтобы твоя фантазия имела точку опоры. — Мы выехали на 8 дней позднее, и наше путешествие длилось всего 10 дней. Мы выехали отсюда рано поутру, моя невестка, младшая Брентано[373] и я, сопровождаемые только нашим Якобом. В Гиссене мы встретили директора Тишбейна[374], который гостил там у своей сестры и ожидал нас. Старый, в превратностях судьбы поседевший человек. Двадцать лет нога его не касалась немецкой земли; отечество вновь сделало его молодым, и даже в самой похвале Италии всюду в нем узнается немец. Когда мы ехали, он часто повторял: «Нет, таких прекрасных зеленых деревьев в Италии нет!». Этот человек некогда был большим художником; он оставил свое искусство и пожертвовал своими личными интересами во имя того, чтобы изучать древности греков, он вдохновлялся их поэтами, и в особенности Гомером[375]. Если бы ты мог слышать, как он говорит, ты бы понял, как глубоко и истинно проник он в него, и радовался бы тому, что и в этом возрасте можно сохранить жар чувств и живые мечты. Он признал меня тотчас же и выказал мне большое почтение. Его произведения ты скоро увидишь, подробнее о нем в другой раз. (А я твои Замечания о Гомере[376] тоже увижу?) — В Касселе мы оставались три дня, в первую ночь я проснулась очень рано, мои сопутницы спали, и я достала из моего бювара твои милые стихи, и это была моя утренняя молитва, они облекли мою любящую душу мягким и трепетным покровом меланхолии, крепко прижали меня к твоему сердцу. И так я вновь вступила храбро в жизнь. Прекрасное солнце взошло над Касселем, и я с радостью готовилась вновь увидеть милые моему сердцу места. — —
Когда мы сидели за столом, к нам вдруг приблизился наш старый добрый друг, коего мы знали еще в Гамбурге, он приехал встречать своих детей, и вечером ожидавшиеся соединились с нами. Мы провели вместе три радостных дня, но мне ни разу не удалось побыть одной. — —
Мы расстались с гамбургскими друзьями, чтобы продолжать наше путешествие в Готу. Тишбейн тоже остался. После двух дней пути мы вечером прибыли туда. Шел сильный дождь, и мы мало что увидели. На другое утро мы выехали в Веймар и были там около четырех часов пополудни. Мы намеревались оттуда незамедлительно ехать в имение Виланда[377], чтобы встретиться с Ларош и ее внукой[378], но нам сказали, что они все сейчас в городе. Мы послали записочку, извещая о нашем приезде, и к нам тотчас же пришла Софи Брентано просить нас всех пожаловать к ним на квартиру[379], где собрались все славные ученые тамошних мест. Мы переоделись поспешно и пошли с нею. Старая Ларош встретила нас очень приветливо, очень непринужденно-радушно и в высшей степени живо и представила нас обществу; тут были Виланд, Гердер (Гёте отсутствовал) и еще некоторые другие, менее значительные лица. Моя невестка сразу же вступила в оживленную беседу с Виландом, у меня было поручение от Тишбейна к Гердеру[380], и так прошли первые полчаса. За чаем во все время продолжался разговор Виланда, я лишь изредка вставляла несколько хорошо продуманных слов. Когда мы прощались, Виланд очень сердечно пожал мне руку и сказал: «Несколько слов, произнесенных вами, заставили меня пожелать видеть вас чаще». Это очень обрадовало меня — из-за тебя, и на обратном пути я думала только о тебе. На другой день Виланд спросил Софи, при этом особо похвалив мою невестку, чье общество из нас обеих она бы предпочла. Она выбрала меня, и Виланд ответил ей коротко («За это ты, девушка, заслуживаешь, чтобы тебе ручку поцеловали».) Прости мне тщеславие, что я тебе это пересказываю; ведь я говорю это только тебе, и, даже если это заблуждение, я все равно не могу скрыть от тебя, что я была очень этим горда. — На другое утро мы выехали в Йену с рекомендательным письмом к Меро[381]. Мы явились прямо к ней и просили ее, чтобы она записочкой попросила Шиллера уделить нам час своего времени. Она тотчас же развеяла все наши надежды, сказавши, что он живет в полном уединении и редко принимает у себя чужих. Все охотно отказались от плана увидеть его, только я и Софи решились испытать все средства, чтобы к нему проникнуть.
Мне надо опять использовать момент. Остальные уехали, и я собиралась написать побольше, и вдруг — такое невезение! — влетает пчела и жалит меня в правую руку! Это форменное безобразие, что стоит мне взяться за перо, как сразу возникает тысяча препятствий. И потребуется, конечно, много любви, чтобы написать хоть что-нибудь. Теперь придется закончить рассказ о нашем путешествии в нескольких словах.
Пополудни мы с Софи опять пошли к Меро — за ответом. Нас согласились принять и назначили время: в четыре часа. И вот мы в сопровождении слуги отправились в четвертом часу за городские ворота, где он живет в саду. Как тревожно бились наши сердца, какая странная печаль охватила мою душу, не могу тебе описать. В эту минуту я слишком сильно ощущала краткость отведенного нам получаса времени для встречи с человеком, которого я ставлю так высоко и который, конечно, мог бы не оставить равнодушными мои чувства, и невозможность внешне выказать это отношение. Я не хотела бы отразиться в этой прекрасной душе как нечто незначительное, но вид мой мог выразить только смирение. У меня недостало духу вымолвить хоть слово, и я просила Софи вести разговор. Мы велели о нас доложить и остались стоять у садовой калитки; в дальнем конце длинной аллеи мы заметили его благородную фигуру, его жена сопровождала его, и два веселых мальчугана прыгали вокруг по траве. Мы принесли извинения за нашу настойчивость, и он повел нас в тенистую беседку, мы сели возле его жены, он же, в величественной позе, остался стоять перед нами. Он много говорил с внучкой Ларош о ней и о Виланде, и у меня было время запечатлеть его облик в памяти[382]. Мы должны были очень торопиться из-за тех, кто с нами не пошел, его добрая, милая жена хотела проводить нас до дома, мы не соглашались. Но он сказал: «Моей жене это не повредит, и мне...» — добавил он совсем тихо, потом раздумал и пошел назад по направлению к дому. Мы с его женой дошли до городских ворот, когда мы с нею прощались, подошел его старший сын, которого он послал за нами вместе со слугой, и он довел нас до нашей гостиницы, где уже стояла карета, запряженная почтовыми лошадьми. В тот же вечер мы уехали в Веймар. А оттуда без остановок через Фульду во Франкфурт и по дороге любовались прекрасными видами.
С нашей поездкой в Эмс ничего не вышло, быть может, в следующую пятницу мы поедем через Майнц в Кобленц и по курортным местам обратно, но в понедельник возвратимся сюда непременно.
Мой брат пробудет до конца октября. После ярмарки я перееду в город. Если ты намерен предпринять путешествие или имеешь какие-либо другие планы, которые мне следует знать, в этом случае ты мог бы, пожалуй, передать мне письмо через кого-нибудь. Но это надо сделать только наутро после условленного четверга между 10 и 11 часами, чтобы я могла проследить, и если бы ты однажды не пришел, то чтобы мне было объяснение, но только в крайнем случае.
Наверное, ты найдешь эти листки весьма печальными, мой дорогой. Поэтому я должна тебе сказать еще, что сейчас я опять немного повеселела, а когда я вижу тебя, все мое существо преображается! — — О! Сохрани меня навсегда в своем сердце! И пусть наша любовь останется невознагражденной; она найдет награду в нас через себя самое, так тихо, но так прекрасно, что она вечно пребудет для нас самым дорогим, единственным в жизни. Не правда ли, мой хороший, ты тоже так чувствуешь и наши души постоянно, вечно обращены друг к другу? — —