Твое милое письмо и высказанное тобой желание навели меня вчера на мысль тоже писать для тебя нечто вроде журнала; если бы только что-нибудь из этого вышло! Но мне так часто мешают, а когда я делаю это тайком, я все время испытываю некоторый страх, и этот страх мешает мне найти нужные слова, так часто прерывается ход моей мысли, и я легко сбиваюсь. Но все-таки я попробую, используя каждую свободную минуту. Только, пожалуйста, не требуй от меня связности.
Вчера, когда ты ушел, радость и горе, смешавшись, разом нахлынули на меня и сердце мое сжалось в мрачном предчувствии: я тотчас же взяла твое письмо, но видела лишь слова, сердце бешено билось, и я не понимала их смысла, мне пришлось отложить его в ожидании более спокойной минуты. Я вышла на воздух, чтобы прийти в себя. После полудня солнце так приветливо заглянуло ко мне в комнату, так ласково, будто говорило мне: успокойся, и я почувствовала, что во мне достанет сил прочесть твое письмо слово за словом, я отослала детей в сад, а сама осталась с тобой наедине. Это был счастливый час! — Мое благодарное сердце больше не жаловалось на слезы, исторгнутые из моих глаз твоим письмом. Я слышала в себе только слова: Он жив! Он рядом! Он верен мне! Какой сегодня счастливый день! — —
Когда позднее тревога за будущность опять стала подступать ко мне, я выбранила себя. Я сказала себе: люди с наивной формой религии почли бы за грех до такой степени утратить веру и не уповать на своего бога. Почему же для нас неведомая, таинственная сила не может направить судьбу на путь добра и утешения, почему нам суждено отчаяние? — — Справедливо ли видеть все только в черном цвете? — Не обернется ли все лучше, чем мы думаем? — Или в нас достаточно прозорливости, чтобы знать наперед, что нас ожидает? Разве не определяет иногда маленький случай наше счастье или несчастье? Ведь мы покаместь еще живем в мире, подверженном случайностям, разве не может один такой случай оказаться счастливым для нас? Нам было суждено найти друг друга, и сколько раз мы этому радовались душой, так неужели мы не сможем вновь найти друг друга и вновь испытать эту радость? — —
Это слово «случай», которое я написала, все нейдет у меня из головы, оно не нравится мне, оно короткое и холодное, но другого я не могу подобрать. Нельзя ли сказать, что тайное сцепление вещей образует для нас нечто, называемое нами случаем, но являющееся необходимым? В силу нашей близорукости мы не можем тут ничего разглядеть и удивляемся, когда события происходят не так, как мы предвидели. А вечные законы природы совершают свое постоянное движение, они непостижимы для нас и именно поэтому полны утешения, потому что с нами может случиться и то, чего мы никогда не предполагали и на что даже отдаленно не надеялись.
Сегодня утром я натолкнулась в одном маленьком французском романе на прекрасное место, которое так мне понравилось, что я хочу переписать его для тебя: «Религия наверное родилась бы из несчастия, если бы нежные души не обнаружили ее в благодарности»[363] — —
Милый, пейзаж я нашла! Когда мы расстались первый раз, я сама не хотела заглушить в себе боль разлуки, эта боль была мне мила и желанна. Два дня спустя после твоего отъезда я вновь пошла в твою комнату, чтобы как следует выплакаться и собрать некоторые оставленные тобою вещи, милые моему сердцу; я открыла твою конторку, там лежало несколько листков бумаги, немного сургуча, маленькая белая пуговка и кусок черствого черного хлеба, я долго носила все это с собой как реликвию. Один ящик секретера защелкнулся, и я не могла его открыть. Я пошла назад и у дверей столкнулась с Анри, он сказал печально: «Из этой комнаты сколько ты всего потеряла! Сначала матушку, а теперь и своего Гёльдера! Как тебе все это вынести!». — — Меня словно ударило, но в ту же секунду явилась утешительная мысль, что ты ведь жив\ И сладость примешалась к унынию моей души, и я ушла. — — Через несколько дней мне открыли ящик секретера, и я нашла там пейзаж, ах! и он исполнил меня печали! В ту пору, когда я тебе его подарила, я простодушно срисовывала могильные надгробия и мы смотрели с тобой вместе гравюры в альбоме, какое блаженство, какая надежда жила тогда во мне, она казалась мне бесконечной] А теперь всему конец! — — — Не знаю, стоит ли отдавать тебе его, все эти мысли могут тебе — как и мне вчера вечером — закрасться в голову и омрачить жизнь! — —
Я несколько раз опять выходила с детьми на прогулку, это всегда приобадривало и укрепляло меня. Однажды видела я под горой мягко озаренный солнцем мой милый Гомбург, и взгляд мой посылал свое благословение этой тихой местности и незнакомому жилищу, в котором ты обитаешь. Как устремились мои мысли к тебе туда, и они, конечно, коснулись тебя, потому что я думаю, что в такие прекрасные весенние дни ты не можешь не думать обо мне и не чувствовать меня больше, чем я тебя! — Но мои мысли испугали меня. Ах! Скоро придется и мне расстаться с этим милым местом, мои глаза уже не будут с охотой обращаться сюда, я буду отводить взор, и со всем будет покончено! — Я не имею ни малейшего понятия о том месте, где ты живешь! Ты находишься в лучшем положении, чем я, мой милый! Ты знаешь, где меня всегда можно найти, знаешь каждую мелочь из вещей вокруг меня, когда же я думаю о тебе, твой образ лишь на мгновение выступает из непроницаемого тумана — и то лишь благодаря тому, что ты изредка в двух словах говоришь о том, что тебя окружает, и о тех людях, с которыми вступаешь в сношения. Пожалуйста, делай это всегда, когда возможно[364]. Я ничего не желаю так сильно для тебя, как чтобы всегда, где бы ты ни был, ты мог найти друга, к которому сердце твое не оставалось бы глухим и в общении с которым ты смог бы найти участие и пищу для твоего духа. Потому что ты, милый, слишком богат и полон сил, чтобы замкнуться в себе и покоиться лишь в себе самом. Для тебя необходимо высказаться[365], поделиться самым сокровенным. Когда порой ты впадаешь в дурное расположение духа, всему виной то, что тебя не понимают, и ты тогда, не видя себя со стороны, начинаешь в себе сомневаться. При такой нужде тебе грозит опасность выбрать в друзья не тех людей, и только против этого я хотела бы тебя предостеречь! Не пойми меня превратно, я говорю это от чистого сердца.
Ты хочешь также услышать, как я провожу день, чем занимаюсь; рассказ мой будет очень прост. Почти все время я провожу у себя, в моей тихой комнате, где я работаю — шью или вяжу. Дети, когда у них нет занятий в соседней комнате, играют и шумят вокруг меня, но это почти никогда уже не нарушает хода моих мыслей, которые часто о тебе или всегда как-то с тобой связаны. Часто я пишу тебе целые послания. Но в голове у меня при этом делается такой сумбур, что на бумаге вряд ли кто сумел бы найти тут какую-нибудь логику, меня часто тянет подойти к конторке, но я боюсь и должна дождаться момента, когда соберусь с силами. Иногда мое существо совсем наглухо замыкается в себе и я не могу выдавить из себя ни звука, поэтому я не могу писать так часто, как хотелось бы, ведь для меня здесь скрывается истинное наслаждение, и после этого я становлюсь намного спокойней и в течение нескольких дней все мне дается легче. Общество людей значит для меня мало, но часто и одиночество тяготит меня, и так сильно, что я предпочитаю ему самый пустячный разговор. Но это только самообман, и в конце концов я всегда замечаю, что я с большой охотой остаюсь одна, без всякого принуждения. С чтением у меня все еще не ладится. Для серьезных раздумий необходимо, как мне кажется, совершенное спокойствие души, уравновешенное, безмятежное состояние. А мне сейчас больше требуется нечто успокоительное, усыпляющее, и для этого более подходит какой-нибудь занимательный роман, нежели прекраснейшие сочинения нашей эпохи. (Когда я перечитывала это место, мне вдруг припомнилось, что ты своего милого «Гипериона» тоже называешь романом, мне же всегда казалось, что это прекрасные стихи.)
Собственно, только то годится мне сейчас, к чему я отношусь с недостаточным почтением, чтобы сделать его предметом моих размышлений, что я рассматриваю как чистое развлечение и препровождение времени. Потому я и обращаюсь порой к романам господина Лафонтена[366], если какой-нибудь пассаж мне не нравится, я не стесняюсь бросить книгу в угол. — — Листать прекрасные, добрые книги в неподходящем для них настроении, читать их без должного внимания я считаю кощунством, они принадлежат лишь тому, кто может их полностью прочувствовать и понять.
До этого места я дописала, когда меня прервали. И с того времени больше не могу за это взяться. —
Праздник[367] мы пережили, и я, как всегда, очень этому рада, потому что вокруг меня станет поспокойнее. В воскресенье утром я опять была в нашей церкви; проповедь, по обыкновению, не приковала к себе моего внимания, и я все думала о тебе, представляла себе твое лицо и придумывала план, как нам увидеться, когда мы переедем на летнюю квартиру, и, как мне кажется, придумала самый лучший способ, который я сообщу тебе в конце письма. После обеда мы — у нас собралось небольшое, в общем малоинтересное общество — вышли погулять в наш сад. Воздух был так чист и прозрачен, как бывает у меня на душе, когда в ней звенит радость или когда меня окрыляет обоснованная надежда, — увы, на этот раз так было только снаружи! — — Всякий раз, как я выхожу из дома, я машинально бросаю взгляд на боковое оконце и мне всегда приятно, когда оно закрыто, чтобы мне не обманываться. Среди наших гостей было несколько гамбуржцев, которые приехали сюда на ярмарку, и они перевели разговор на моего брата. Они сказали, что отсюда он, наверное, поедет, как того требует состояние его здоровья, в Пирмонт, а жена его останется здесь. Уж не хочет ли он, чтобы я поехала с ним? — В случае если мы с тобой не сможем увидеться и я не получу от тебя никаких вестей, наверное, надо бы об этом поразмыслить, но, если я уеду, и судьба разлучит нас, и последняя ниточка между нами будет перерезана, я никогда не смогу утешиться и на каждом шагу буду укорять себя. Мысль о путешествии часто приводит меня в смущение, но все-таки мне не хотелось бы во всем доставлять огорчение моему доброму Анри[368]. Только по этой причине могу я уехать из дому, где мне все-таки лучше, чем в широком мире, где тебя не было со мной. И сердечная боль, — — —
— — — ради этого я готова на длительное ожидание, если бы я хоть изредка через кого-нибудь могла узнать, что ты здоров. Не называй меня недоверчивой, ведь это в самом деле не так. Но ты хорошо знаешь, милый, как трудно защититься от недоверия. Чтобы мы в будущем могли увидеться и не разминулись, не получая друг о друге вестей, мы с тобой должны установить день, начиная с которого я буду вести отсчет, если ты решишь приезжать раз в год. Только тогда ты сможешь быть уверен, что твое появление не будет нечаянным для меня. — — —
Я совсем одна, и я не могу лечь спать, не пожелав тебе, сердце мое, мой дорогой, доброй ночи. Если бы ты мог сейчас почувствовать, как глубоко чувствую я тебя в своей душе; священнейшие минуты нашей любви встают перед моим внутренним взором! Как счастлива была бы я, если бы могла это знать! — Спи спокойным и сладким сном, и пусть образ мой осеняет тебя! — — —
Я опять одна, в тишине и покое, и так хотела бы поговорить с тобой, и только не знаю, с чего начать, так много надобно сказать тебе такого, для чего трудно найти слова. Чем более нужно нам сказать, тем менее мы можем сказать, я опять чувствую это и говорю себе: «Тихо-тихо, все совсем не так!». Итак, принимаюсь за рассказ! — В течение этих трех недель, что мы с тобою не виделись, я вела спокойную домашнюю жизнь и никуда в гости ни разу не выезжала. Почти все время я сидела за работой, тихо и прилежно (раз уж ты хочешь знать все до мельчайших подробностей), моим любимым занятием было шитье платья, которое я получила в подарок от моего доброго брата, оно как раз в твоем вкусе: лиловое с белым. Я получила его в тот самый день, когда ты был у меня здесь в последний раз, так что оно связано для меня с приятным воспоминанием, и я с удовольствием буду его носить.
Еще я учила мою маленькую Мале вязать; смотреть, как усердно бегают ее тоненькие пальчики, — одно удовольствие.
Я считала каждый день и каждый час до нашей встречи и очень сердилась на небо, когда настали холода. Я ловлю каждый намек на солнце, хотя и знаю, что ты придешь и в плохую погоду, я просто не могу помыслить, что ты идешь под дождем или мерзнешь, и мне надо всячески скрывать это от себя, если я не хочу страдать из-за тебя больше, чем сам ты действительно страдаешь. Не обманывайся только, сердце мое, моим легким тоном, я очень хотела бы сказать тебе нечто, но при этом не пробудить в тебе и в себе все чувства, струны которых мне так легко в себе задеть, потому-то я и предпочитаю легкий тон. Но теперь сказано много! — — Вильгельмина приносит мне суп, я буду думать о тебе все время, пока сон не смежит мне веки.
Теперь я хочу тебе сказать, что я придумала, как мы этим летом можем сделать, чтобы самим быть нашими почталионами. Потому что доверить письма кому-то было бы действительно рискованным предприятием, и мы оба испытываем к этому в некотором роде отвращение. Итак, ты приходишь в первый четверг месяца, если стоит хорошая погода, если же нет, то в следующий, и так все время только по четвергам, чтобы погода нас не сбивала. Ты можешь тогда утром выйти из Г[омбурга] и, когда [у нас] в городе пробьет 10 часов, подойти к низкой живой изгороди[369], что возле тополей, я буду стоять тогда наверху у моего окна, и мы сможем посмотреть друг на друга. Подними свою палку на плечо, чтобы подать мне знак, а я возьму в руку белый платок. Если я через несколько минут закрою окно, это будет знак, что я сойду вниз, если же я этого не сделаю, это значит, что я не осмеливаюсь. Ты иди — если я выйду — к началу въездной аллеи неподалеку от маленькой беседки, потому что позади сада все раскопано, и там нельзя пройти, и там скорее можно быть замеченным; а так меня будет скрывать беседка, ты же будешь хорошо видеть в обе стороны, не идет ли кто, и тогда мы выиграем достаточно времени, чтобы успеть обменяться письмами через изгородь. На другой день, когда ты пойдешь обратно, ты можешь в то же самое время попробовать еще раз, если накануне нам это не удалось или нужно будет ответить на письмо. До какой степени неприятно мне строить такие хитроумные планы, излишне тебе говорить. Твою нежную душу это не может не коробить, и ты страдаешь вместе со мной. Но ты не можешь сердиться на меня за это, потому что я делаю это из благородного побуждения — не дать погибнуть прекраснейшему и лучшему среди людей. — Если погода установится, мы, по-видимому, переедем уже 2 мая или уж точно 9-го (15-го приедет мой брат); если ты не увидишь меня у окна, это будет означать, что непредвиденные обстоятельства задержали нас в городе, тогда приходи в 10 часов в пятницу на известный тебе угол.
Сегодня день, когда ты должен прийти! Я так рада, что небо ясно; мне предстоит неспокойный вечер, потому что я знаю, что ты будешь здесь, и я все же не решаюсь отправиться в Комедию, потому что ты думаешь, что это может нам повредить, и ты в этом совершенно прав.