Однако Финн улизнул. Он был уже далеко — ушел вместе с ватагой поэтов в горы Галти[34].

Вполне вероятно, что это были юные поэты, прошедшие годичное обучение и возвращавшиеся теперь в свои родные места, чтобы снова увидеть домашних и удивить их, демонстрируя то искусство, которому они научились в знаменитых поэтических школах. Отдыхая временами на полянах или на берегу реки, они повторяли выученные уроки, и Финн слушал их. Наверняка они поглядывали при этом на свои палочки, где с помощью знаков[35] были записаны начальные строфы. Скорее всего, они рассказывали об этих знаках Финну, ведь и для них самих это искусство было внове. Полагая, что он ничего в нем не смыслит, они объясняли ему значение этих символов, хотя наверняка опекунши Финна уже поведали ему о них.

Однако эта группа молодых бардов страшно интересовала Финна не тем, чему они научились, а тем, что они знали. Его интересовало все, что любой другой ребенок узнавал и так: значение взглядов и жестов, чувство локтя, мужское общение; дома и как люди ведут себя в них и за их пределами, передвижение войск, виды получаемых ран, рассказы о рождениях, браках и смертях, о погонях с участием множества людей и собак — в общем, вся эта суета, мельтешение и треволнения обычной жизни. Все это для Финна, явившегося в этот мир из лесной чащи, из ее сумрака и пестролистного ее трепета, казалось удивительным, равно как и рассказы о господах, их облике, причудах, строгости и чудачествах.

Поэты эти щебетали и шумели, словно птичий базар.

Должно быть, были они просто молоды. И вот однажды напал на них некий лейнстерманец; то был ужасный разбойник, звали его Фиакул Мак-Кона[36]. И он убил этих поэтов. Искромсал их, не оставив ни поэтинки. Он как бы вычеркнул их из мира и из жизни, и они просто перестали существовать. Во всяком случае, никто не мог сказать, куда они подевались и что с ними на самом деле стало. Это само по себе удивительно — что такое можно сотворить с человеком, не говоря уже о целой ватаге людей. Не будь они юнцами, этот жуткий Фиакул с ними бы не справился. Возможно, с ним была целая банда, хотя в летописях об этом ни слова; в любом случае он их уничтожил, и все они погибли от руки его.

Финн видел, что произошло, и, наверное, кровь у него стыла в жилах, когда наблюдал он, как этот свирепый разбойник в ярости гонялся за поэтами, словно дикий пес за стадом овец. И когда все они уже были мертвы и настал его черед, когда этот душегуб с окровавленными руками стал на него надвигаться, Финн, быть может, и дрогнул, но попытался дать отпор, оскалив зубы и вцепившись в его огромные ручищи. Скорее всего, он так и сделал, и, возможно, за этот поступок Фиакул его и пощадили.

— Ты кто такой? — взревела черная пасть, в которой извивался и дергался, словно рыба, красный язычище.

— Я сын Кула, сына Башкне, — ответил неукротимый Финн.

И вдруг разбойник перестал быть разбойником, убийца исчез, черная пропасть с краснорыбицей в ней переменилась, а готовые сожрать глаза перестали вылезать из орбит. Вместо убийцы предстал улыбающийся и преданный слуга с глазами на мокром месте; и он готов был служить и угождать, если на то будет воля сына его величайшего господина. Домой Финн отправился, сидя на плече этого разбойника, а тот громко фыркал, совершал по дороге большие прыжки и вообще вел себя как первостатейный жеребец. Оказалось, что этот самый Фиакул был супругом Бовмалл, тетки Финна. Когда клан Башкне был низвергнут, он удалился в дебри, дабы воевать там с миром, что посмел убить его господина.