Почувствовался характерный толчок, означавший включение форсажного режима. Самолёт начал разбег по полосе, резво набирая необходимую для отрыва скорость, а по остеклению фонаря в этот момент потекли тонкие струйки воды.

Стрелка на указателе скорости была рядом с отметкой 2, что означало 200 км/ч, и плавно носовое колесо начало отрываться от бетонной полосы. Но это ещё не всё. Контролирую направление, поглядывая на скорость. Вот она 330 км/ч, и мой МиГ оторвался полностью от полосы. Взлетел!

Линия горизонта просматривалась тяжело, поскольку дождь начал усиливаться. Первая мысль после отрыва была — ни разу не тренажёр!

— 880й, на первом, 350.

— 880й, понял. Контроль уборки шасси и закрылков, — подсказал мне руководитель полётами.

Переживают, по-отечески волнуются.

— 880й, механизация, шасси убрано.

— 880й, набор 600. Заход рассчитывайте двумя на 180.

Стандартный полёт по кругу состоит из 4х разворотов с траекторией полёта, напоминающей прямоугольную трапецию с закруглёнными углами. Выполняется он в простых метеоусловиях, то есть когда видно всё и во все стороны.

Двумя разворотами на 180° несколько иной способ захода на посадку. Траектория полёта напоминает прямоугольник с полукруглыми сторонами, которые являются разворотами с креном 30°. Как раз сейчас, в сложных метеоусловиях и стоит выполнять заход на посадку именно так. Это даст мне больший запас по дальности до торца взлетно-посадочной полосы после выхода на посадочный курс.

На 400 метрах вошёл в серую вату облаков. Сразу взгляд на приборы. Вот авиагоризонт. По положению силуэта самолёта всё хорошо — угол тангажа 10°. Стрелка вариометра, определяющего вертикальную скорость, на отметке 10 м/с. Высотомер показывает занятие уровня 600 метров.

— Сопка, 880й, понял, двумя на 180. Занял 600, на первом, — доложил я, выравнивая самолёт после окончания набора высоты.

— 880й, первый.

Проконтролировал ещё раз скорость 620 км/ч. Это чуть больше, чем нужно, но сейчас подберём режим рычагом управления двигателем. «Полный форсаж» выключил, установил нужную скорость 600.

Показания авиагоризонта в норме. Пока что иду в плотной облачности, но под собой периодически просматриваются, так называемые, разрывы, через которые видна земная поверхность.

Выполнил разворот с креном 30° на курс обратный посадочному. Теперь нужно ещё следить за моментом, когда дальний приводной радиомаяк окажется слева от меня под прямым углом. Как говорится, на траверзе. Вот стрелка АРК указывает влево строго под 90°.

— Сопка, 880й, траверз.

— 880й, боковое 10, — проинформировала меня группа руководства полётами об уклонении от привода.

Контроль времени по секундомеру. Через 1 минуту 30 секунд, необходимо выполнить второй разворот. Установил скорость 500 км/ч и выпустил шасси.

Есть одно правило в авиации. Оно придумано давно, но с годами не потеряет своей актуальности. Звучит оно так: держи курс — никуда не денешься, время вышло — разворот. Как раз полторы минуты сейчас истекли.

— 880й, на втором, заход, — доложил я.

— 880й, заход, остаток ваш?

— 880й, понял, остаток 2500.

Посадку мне делать ещё рано. Сейчас значит, буду выполнять заход на посадку с проходом, и не раз.

Так я выполнил два прохода. Полностью до высоты ближнего привода я не снижался, поскольку условия ухудшились. Вообще стало не по себе, когда доходил до дальнего привода, а торца полосы не видно.

Зато пробивал сквозь нижний край свет того самого прожектора. Где-то там значит, была и полоса.

И вот он момент истины. Надо садиться. Остаток топлива уже не позволяет мне крутиться над аэродромом.

— 880й, заход с посадкой. Шасси, механизация выпущены.

— 880й, заход, — дал мне разрешение руководитель полётами.

Снова те же параметры, что и после прохода траверза дальнего привода. За бортом серая пелена, а перед тобой только приборы, которые ты обязан отслеживать постоянно. Самолёт послушно слушается меня, но напряжения у меня не меньше, чем когда мне следовало посадить «элочку» в поле.

— 880й, на посадочном, 600.

— 880й, удаление 12, на курсе, «режим», — дал мне команду руководитель зоны посадки.

— 880й, приступил к снижению.

Скорость 450 км/ч, закрылки выпустил во взлётное положение. Вертикальная скорость на вариометре 5 м/с и начинаю снижение. Пока скорость уменьшать ещё рано.

Высота подходит к отметке 400. Выпускаю закрылки в посадочное положение, и начинаю плавно уменьшать скорость. Полосы по-прежнему не видно.

— 880й, удаление 8, на курсе, глиссаде, — продолжает информировать меня зона посадки.

Авиагоризонт в норме, указатель скорости на отметке 380 км/ч, и вот-вот должен быть дальний привод, и раздастся звук в наушниках шлемофона.

— Удаление 5, — информирует «посадка».

И не вижу полосы. Слежу за приборами. Главное верить приборам! И вот он длинный и протяжный звук, означающий проход над дальним приводом, а полосы всё нет.

Стрелка АРК крутанулась и снова встала по направлению полёта самолёта. Компас автоматически переключился на ближний приводной радиомаяк.

— Удаление 4, на курсе, глиссаде.

— 880й, к посадке готов.

— Полосу видишь? — вышел в эфир руководитель.

Вот сейчас не до его вопросов! Напряжение такое, что пот с рук пропитывает шевретовые перчатки насквозь.

Вертикальная 4 м/с, высота уже 170 метров, а скорость 330 км/ч. Да где же этот прожектор?!

— 3, на курсе, глиссаде. Полосу видишь? — запрашивает у меня руководитель.

— Пока нет…

— Обороты и проход! — прозвучал в эфире громкий голос Реброва.

Видимо, вырвал Вольфрамович микрофон кого-то из группы руководства. Рука уже готова перевести двигатель на режим «Максимал», а самолёт в набор высоты.

— Ви… жу…, — медленно произнёс я, заметив пятно от прожектора.

И через секунду показался торец полосы. Вот она, родимая и вся мокрая от дождя. Давно так не было мне тепло на душе. Но ещё не всё.

Подхожу к полосе, и спокойно приземляю его, буквально на водную гладь. Дождь шёл очень плотный.

— Тормозной по скорости… Есть тормозной! — подсказал мне помощник руководителя полётами со стартового командного пункта.

А вот с торможением не так всё просто. Не сразу появляется сцепление, но потихоньку самолёт, всё же, затормозил.

— Фух! Это лучшая работа в мире, — громко произнёс я, и случайно заметил, что зажал пальцем кнопку СПУ.

Тут же отпустил, и в уши как посыпались различные команды. Помощник руководителя нервно пытался у меня уточнить, готов ли я сам зарулить.

— Не выкатился? — спокойно спросил в эфир руководитель.

— Нет, по четвёртой разрешите зарулить?

— Заруливай по-тихому. Там встретят тебя.

Нервное напряжение сразу улетучилось. Появился некий момент накатывания эйфории. Справился, никого не подвёл, ну и самолёт не поломал. Выйду — поцелую фюзеляж!

— А насчёт работы ты прав, — произнёс в эфир руководитель полётами.

Несмотря на, фактически, проливной дождь, меня ждала вся группа на стоянке. Как это обычно и бывает, я побыл несколько секунд рок-звездой, полетав вниз-вверх.

— Товарищ старший лейтенант, курсант…, — начал я представляться Швабрину по случаю первого самостоятельного вылета, но договорить мне не дал Ребров, отодвинувший в сторону моего инструктора.

— Ты, енот перепуганный, какого вонючего скунса ты не ушёл на второй круг, когда тебе приказали? — кричал Ребров, который был по цвету кожи похож на большое красное знамя с кокардой в фуражке вместо серпа и молота.

— Товарищ подполковник, представляюсь…

— Я тебя сейчас представлю к уборке сортира до конца лётной практики, флюрограмма ты лупоглазая, — продолжал Ребров тыкать в меня своими пальцами и брызгать каплями дождя, которые стекали к нему в рот.

— Товарищ командир, ну он же…

— А ты, Иван Фёдорович, — буквально впритык к Швабрину подошёл комэска. — Ты… хр… храшо его научил!

Ребров попеременно потыкал в нас пальцами, не зная как ему сейчас ещё нас отругать.

— Чего встал, Родин? Давай представляйся, орёл ты наш, — сказал Ребров, слегка улыбнувшись.

После моего доклада, Гелий Вольфрамович не стал скрывать эмоций. Он долго тряс мне руку и говорил напутственные слова. Не смущал его и усилившийся дождь, и, прятавшиеся под крылом самолёта мои товарищи и техники.

Дни лётные шли один за другим, прерываясь на периоды общей и предварительной подготовки. Также существовали и выходные, которые я всегда проводил со своей Женечкой.

— О чём думаешь? — спрашивала она меня, когда мы сидели с ней на набережной, смотря на заходящее солнце.

Я сегодня был очень молчалив. Снова мне вспоминались родители. Точнее это родители настоящего Родина. В голове проносились, словно на быстрой перемотке, моменты его детства.

Вот, старший Родин надевает свою потёртую шевретовую куртку и фуражку, уходя на службу. Мать, Валентина, что-то перекладывает по конвертам, не подпуская к себе Сергея, говоря, что это всё очень важно и по работе.

Мой реципиент не помнил родительских ссор или ругани. Не отложились у него в памяти и какие-то пьяные застолья или скандалы с бабушкой и дедушкой. Он помнил лишь походы к речке, шашлыки и игру на площадке. Эта семья казалась мне идеальной. Такой, которой у меня никогда не было ни в этой жизни, ни в следующей.

— Родителей вспоминаю. Их не стало в один день с разницей в год, — спокойно сказал я, прижимая к себе свою девушку.

— Это очень грустно. Мне жаль, что у тебя так вышло. Представляю, как бы они тобой гордились.

— Возможно. Не узнаем уже. Плохо, что я не знаю, как погибла мать, а настоящие обстоятельства гибели отца ещё не скоро… точнее, вряд ли, когда-то будут афишироваться. А значит он погиб зря…

Женя вскочила с места и удивлённо уставилась на меня.

— Как ты так можешь говорить? Он был офицер? — воскликнула она.

— Конечно. Ты же знаешь, не так ли?

— Я задаю вопросы. Он погиб в бою?

— Да, но…

— Без «но»! Не порочь его память своими сомнениями. Он шёл в свой каждый полёт осознанно. С первого до последнего вылета! И никогда так не думай, что он погиб зря. Сергей Родин, твой отец, погиб за нашу Советскую Родину, а не потому что хотел себе звезду Героя Союза на грудь. Тебе ясно?

Что тут ей скажешь, когда она такая серьёзная. Моя Женечка очень красноречива была в своей речи сейчас.

— Так точно, мой генерал, — кивнул я, и взял её за руку, чтобы притянуть к себе. — Иди ко мне, и успокойся.

— У тебя же есть возможность встретиться с тем доктором или учёным, верно? — спросила Женя, присаживаясь мне на колени.

— Для этого надо ехать в Москву и попытаться с ним встретиться. Я, как бы, сейчас учусь ещё.

— Значит, так. В следующий отпуск мы едем с тобой в Москву, чтобы найти этого Гадова, — сказала Женечка решительным тоном.

— Платова, дорогая моя. Пла-то-ва. Степаном Степановичем звать. Где-то в академии наук…

— Так это же прекрасно! Папа мой собирается на конференцию именно туда. Я могу поехать с ним, а ты уже с нами…

— Женя, кто ж меня отпустит?

— Как кто? Конференция по истории, а ты у нас в ней разбираешься на уровне преподавателей вашей кафедры Марксизма-Ленинизма.

Идея, конечно, хорошая. Только не проще было бы дождаться отпуска и тогда поехать без всяких уговоров и разного рода махинаций. На моё удивление, но Константину Юрьевичу без проблем удалось выбить для меня эту командировку.

— Стальнов помог. Постоянно с ним контактируем по разного рода семинарам и встречам. Очень энергичный человек. Готов организовывать встречи хоть каждую неделю, — распинался передо мной Горшков-старший, когда мы уже летели в пассажирском Ту-134.

Интересно, знает ли он, что полковник Стальнов имеет скрытый интерес в подобных мероприятиях. Любит он застолья в учительских, в то время, когда проходят основные действия у курсантов и студентов.

Аэропорт «Внуково» встретил нас большим количеством самолётов и долгим рулением к пассажирским перронам.

При выходе из самолёта, я обратил внимание на бортовой номер — СССР-65816. Пройдёт несколько месяцев и в небе над Дзержинском произойдёт одна из крупнейших авиакатастроф за всю историю авиации.

Из-за ошибки диспетчеров столкнуться два самолёта. Погибнет 178 человек. О судьбе специалистов по управлению воздушным движением я уже и не припомню. Почему-то мне вспомнился именно этот бортовой номер.

В своё время, когда Белогорское стало выпускать именно офицеров боевого управления, а я был переведён из лётного училища, мы разбирали каждый подобный случай, чтобы не совершать столь чудовищных ошибок. Ведь после такого инцидента, ты не сможешь спать и нормально жить, зная, к чему привела твоя ошибка.

Что ещё было примечательно в этой авиакатастрофе, так это то, что она получила большой общественный резонанс. И всё из-за гибели футбольной команды «Пахтакор», которая была в том сезоне на хорошем ходу.

Видами Москвы я обожал любоваться после каждой своей командировки, прилетая на военных самолётах на аэродром Чкаловский. Берешь такси до ближайшей станции метро, а потом перебираешься на Московское Центральное Кольцо. Эту ветку, которая идёт через всю столицу, откроют только в 2016 году.

Из окна скоростного поезда я мог тогда смотреть на виды строящихся и построенных высоток, стадионов, торговых центров и развязок.

Сейчас я ехал в такси, и Константин Юрьевич рассказывал нам о новых объектах, которые сооружают к Олимпиаде 1980 года. Пока ещё не объявлен бойкот со стороны многих капиталистических стран, которые не захотели ехать к нам соревноваться в честной борьбе, а не в кровавых локальных конфликтах. Многие из них они сами же и развязали.

Мимо проносились строящиеся спорткомплекс «Олимпийский» и бассейн с таким же названием на проспекте Мира. К декабрю этого года откроют ещё и велотрек в Крылатском, который станет самым большим в мире.

А гораздо раньше — в июле — откроют гостиницу мирового класса «Космос». И, тоже, её строительство было обусловлено будущим спортивным форумом.

Не сразу я узнал здание КГБ. Оно ещё в старом фасаде, но вскоре его будут реконструировать.

— Сергей, кстати, а ты бы не хотел сходить на интереснейшую лекцию одного химика? Женька мне все уши прожужжала о его талантах, и мне интересно стало посмотреть, что он за фрукт, — повернулся ко мне с переднего сиденья Горшков. — Степаном Степановичем Платовым зовут.