Г-н фон М-н, о котором в предыдущей части уже рассказывались некоторые истории, попал однажды в такую ситуацию (пусть он говорит сам).
17. Шел я однажды лесом, и у меня не было с собой никакого оружия. Я и опомниться не успел, как на меня бросился свирепый кабан с таким видом, будто хотел пронзить меня насквозь. Вот где нужен был добрый совет. В минуту опасности я сразу же решил прыгнуть за дерево и здесь терпеливо выждать свою судьбу. И действительно, кабан кинулся на дерево, за которым я стоял, с такой злобой, что его клыки впились в дерево и вышли с другой стороны ствола. «Хо-хо! — подумал я. — Ну, а теперь уж я тебя добуду». Я тут же поднял камень, который лежал рядом со мной, загнул ему клыки так, чтобы кабан уже не мог вырваться, и пошел в ближайшую деревню за веревкой и тележкой. Я его связал, погрузил и благополучно привез живым домой[151].
18. В 1740 году, когда стояла суровая зима, мои дела вынудили меня однажды отправиться в путешествие. Я ехал со срочной почтой и почти не задерживался на постоялых дворах, чтобы прибыть не слишком поздно. Под вечер я попал на глухую дорогу с глубокой колеей. Она была так узка, что лишь одна-единственная карета могла ехать по ней. «Кум, — сказал я своему почтальону, — если нам здесь повстречается другая карета, то это добром не кончится. Мы не сможем разъехаться. Подуди-ка, чтобы нас слышали и смогли отъехать в сторону, пока мы не проедем». — «Хорошо», — ответил он, приставил свой рожок ко рту и надул обе щеки так сильно, что они чуть не лопнули. Но напрасно: он не смог произвести ни звука. Сначала я выругал его, но так как он уверял, что обычно очень хорошо дудит и сам не понимает, в чем дело, почему сегодня ничего не получается, то я успокоился и сказал: «Ничего, кум, может быть, нам не повстречается ни одной кареты, пока мы не выедем с этой проклятой дороги». Но вскоре эта надежда рухнула. Не успели мы договорить, как на повороте уже стояла карета. Что было делать? Не оставалось ничего другого, как разгрузить кареты, разобрать их, одну со всей поклажей перенести вокруг другой, затем снова ее загрузить с другой стороны и поехать далее, благословясь молитвой. Так и произошло. Но все же через довольно продолжительное время мы, наконец, прибыли на постоялый двор, о котором так тосковали. Мы приехали туда поздно вечером. «Кум, — сказал я своему почтальону, — ну-ка, погрей косточки, вот тебе на чай, закажи, чего тебе хочется». Он не заставил себя упрашивать, сразу повесил свое пальто и свой рожок неподалеку от печки, потребовал еды и питья и бодро принялся за них, как и я за другим столом. Вдруг началось: «Тра-та-та!» Мы оглянулись, и — смотри-ка! — это рожок у печи. Только теперь я понял, почему почтальон днем не мог дудеть: звуки замерзли и лишь сейчас наконец оттаяли[152].