Дихотомия добра и зла

Европейский языческий пантеон божеств представлял собой этически нейтральную субстанцию. Ни Зевс, ни Один не выражали мировое зло или добро. Следствием такого восприятия являлась релятивистская концепция мироздания и плюралистическая множественность социально-политических структур Запада. Русская мифологическая картина мира, воспринявшая через скифо-протославянские племена зороастрийский дуализм Зенд-Авесты, представляла собой этически биполярную модель. Согласно историософии «Велесовой книги», если признавать ее подлинность, сакральной державе Богумира противостояло государство Дракона (империя Зохака)[129]. Факт существования абсолютного добра предполагал столь же однозначно определяемое вселенское зло. Русская историософия конспирологична: если есть служители Господа (добра) и истинная церковь, следовательно, существует воинство дьявола (зла) и «синагога Сатаны». Мифологическое мышление обусловило олицетворение мирового добра, воплощенного в образе Иисуса и персонификацию зла – в образе Антихриста, антитезе первому, «обезьяне Христа».

Он космический узурпатор и самозванец, имитирующий обликом и поступками Христа. Иконографическая традиция изображения Антихриста, представленная фресками Л. Синьо-релли в соборе итальянского города Орвиетто, с одной стороны, максимально приближает его визуальные черты к Христу, с другой – наделяет горделивым, неуверенным, лукавым выражение лица. Антихрист будет имитировать добродетели Христа и соблазнять ложным чудотворством. В царстве Антихриста «люди будут себялюбивы, сребролюбивы, горды, надменны, злоречивы, непослушны родителям, неблагодарны, нечестивы, немилостивы, неверны слову, клеветники, невоздержанны, безжалостны, чужды любви к добру, предатели, наглы, напыщены, любящие наслаждение больше бога».

Знамения прихода Антихриста

Выделялись три категории знамений, связанные с Антихристом: предваряющие пришествие, совпадающие и последующие[130].

Предваряющие знамения. 1. Разорение и конец Римского монаршества. Связано со средневековой историософией последовательной смены пяти мировых царств. 2. Проповедь Евангелия во всем мире. Последние времена наступят, только когда евангельское учение будет известно каждому народу, обусловливая выбор между Христом и Антихристом. Появятся многочисленные лжепророки и лжечудотворцы. Один из них составит вместе с Дьяволом (змием) и Антихристом (зверем) лжетроицу.

Знамения, совпадающие с пришествием Антихриста. Его жизненный путь на основе библейских толкований был определен Августином Блаженным, Феодоритом Кирским, Григорием Великим и др. 1. Проповедь свидетелей первого пришествия Христа – Илии и Еноха. Предсказано, что они будут: 1) одеты во вретища; 2) пророчествовать 260 дней; 3) иметь власть закрыть небо, что не сойдет дождь на землю в дни их проповеди, обращать воды в кровь и всякую язвою поражать нечестивых; 4) побеждены и убиты Антихристом; 5) тела их пролежат в Иерусалиме непогребенными три с половиной дня; 6) после чего воскреснут и вознесутся; 7) при том произойдет великое землетрясение, которое разрушит десятую часть города. 2. Антихрист будет воспринят иудеями вместо истинного Мессии. Предполагалось, что Антихрист будет иудеем из колена Данова. Местом его рождения станет Вавилон, ибо именно туда по преданию ушло Даново колено. Антихристу суждено родиться, по разным толкованиям, либо от блудницы, принимаемой за девственницу (пародия на девственное зачатие Христа); либо от монахини, нарушившей обет; либо от кровосмесительной связи. 3. Ложные чудеса, творимые Антихристом, среди которых снисхождение огня с небес, речь звериного изображения, имитация воскрешения. 4. Антихрист не будет исповедовать Христа, а исповедующих обречет на мучения. От народа он будет требовать почитания себе в качестве истинного Бога. 5. Престол Антихриста будет в Иерусалиме, в восстановленном их храме Соломона. 6. Поклонникам своим Антихрист дает начертание на правой руке и челе. 7. Опознают Антихриста по имени, обозначенному звериным числом 666. 8. Царствие Антихриста продлится 42 месяца, по аналогии с продолжительностью проповеди Христа.

Знамения, последующие за пришествием Антихриста. Страшный суд и кончина мира. Антихрист будет воевать с тремя царствами: Египетским, Ливийским и Эфиопским и одолеет их. Вслед за тем и другие цари поклонятся ему. «Десять рогов, которые видел, есть десять царей, которые еще не получили царства, но примут власть со зверем и отдадут ее зверю». Истребление христиан будет осуществляться в войне Гоги и Магоги. Немногие стойкие в христианской вере укроются на Масличной горе (место Гефсиманского сада – последнего приюта Христа). Во время решающей битвы с небес ниспадет огонь и уничтожит Антихристово воинство. Сам Антихрист, спасаясь от Христа, поднимется на высокую гору и затем бросится вниз.

Число зверя

Эсхатологическое мировосприятие предопределяло преломление апокалипсического сюжета об Антихристе из разряда будущего в пределы настоящего. Антихрист являлся современной данностью для всех периодов развития русской мысли. Возникла наука гематрия, одной из главных специализаций которой явилось прочтение числа зверя. Гематрия (искаженное греч. геометрия) – каббалистическая методика дешифровки Библии посредством сложения букв того или иного слова. Термины, имеющие различный смысл, но обладающие равной суммой, считаются в каббалистике едино-сущностными. Поскольку на иврите «медный змей» обозначает равный числовой эквивалент (358) понятию Мессия, то последний служил его символическим прообразом. К каббалистике «медного змея» восходит популярное у оккультистов изображение змеи на Т-образном кресте. Наиболее популярными объектами гематристских расчетов служили имена Бога, главные молитвы иудаизма и библейские цитаты.

Числовое значение букв в иврите

В дальнейшем гематрия получила распространение и в грекоязычной христианской культуре.

Числовое значение букв в греческом алфавите

Популярностью гематрика пользовалась и в русской эсхатологической мысли.

Числовое значение букв в кириллице

Целое направление в мировой культуре составили гематрические толкования числа 666. Согласно Откровению Иоанна Богослова, верная дешифровка имени Антихриста служила залогом спасения. Местоблюститель патриаршего престола Стефан Яворский приводил следующие известные ему версии определения имени, дававшие в сумме 666:

1. ЛАТЕINOƩ (указание на римского папу);

2. ТЕITANƩ (Солнце);

3. ЛАМПЕТIƩ (пресветлый);

4. ONIKHTHƩ (победитель);

5. КАКОƩ ODHГОƩ (злой вождь);

6. МАОМЕТIƩ (мусульманский пророк Магомет);

7. АЛНОНƩ ВЛАВЕРОƩ (истинно вредящий);

8. АМNОƩ АΔIКОƩ (агнец неправедный);

9. АNТЕМОΔ (противник);

10. ΔΞОNЕIОƩ (саксончик);

11. ВЕNЕΔIКТОƩ (благословенный, так как по Андрею Кесарийскому Антихрист захочет благословенное имя Христа похитить)[131].

По иным толкованиям 666 символизирует не имя Антихриста, а время его пришествия или убиения. По третьему направлению толкований число 666 дешифровалось не в гематрическом, а в нумерологическом ракурсе. Если 7 – цифра мировой гармонии, то 6 – не достигающая гармоничного состояния: 7 (Мир) – 1 (Бог) + 6 (т. е. Мир без Бога). Три шестерки символизируют троякий грех Дьявола: 1) когда он на себя грехом вред навел (6); 2) когда первого человека грехом повредил (60); 3) когда через Антихриста всему миру будет вредить (600).

Одной из наиболее популярных в науке являлась версия Ф. Бенари (разделяемая впоследствии Ф. Энгельсом), что первым толкованием 666 было имя Нерона (Neron Caesar).[132] При латинском написании гематрическому прочтению как число зверя подвергались слова «E Latein Basilea» (латинская церковь) и «Ekklesia Italika» (итальянская община). Посредством различного рода гематрических манипуляций антихристово число обнаруживалось в именах: Латин (прародитель римлян), Магомет, Мартин Лютер, Наполеон Бонапарт, Сталин (если записать фамилию по-гречески с определенным артиклем) и др. Гибкость гематрическим толкованиям придавало правило «колель», согласно которому разница в одну единицу не является препятствием отождествления слов.

Системы летоисчисления

Календарные системы различных народов формировались, как правило, в соотнесении астрономических знаний с религиозными. Измерение времени в религиозной традиции выходило на проблематику «конца времен» (конца света). Существовали специальные теологические дисциплины, специализировавшиеся на расчете срока поступления и идентификации на основе знамений эсхатологического периода.

Известно, какое внимание в христианстве отводилось расчету пасхалия. Именно церковь инициировала календарные реформы. Проведенная в 1582 году папой Григорием XIII реформа вызвала богословское оппонирование со стороны восточных христиан. Они утверждали, что следствием григорианской реформы явились серьезные канонические нарушения, такие, как, например, запрет празднования православной Пасхи раньше или в один день с иудейской. Нарушение такого запрета, нарушающего всю логику экстраполяции евангельского предания, имело место в 1805, 1825, 1872, 1883, 1891, 1903, 1927, 1981 годах. Но дело не ограничилось исключительно возражениями о нарушении канона. В XIX веке сформировалось направление, указывающее на астрономические несовершенства григорианского календаря и предлагавшее проведение новой календарной реформы на основе юлианской традиции и старого александрийского пасхалия. Такая альтернативная модель была разработана профессором математики и небесной механики Белгородского университета Милутином Миланковичем. Еще в 1923 году Константинопольский патриархат ввел в употребление новоюлианский календарь. «Этот коллективный труд, по всей вероятности многих неизвестных авторов, – отзывался Е. А. Предтеченский о разработке календарной системы святыми отцами и церкви IV века – выполнен так, что до сих пор остается непревзойденным. Позднейшая римская пасхалия, принятая теперь западной церковью, является, по сравнению с александрийской, до такой степени тяжеловесного и неуклюжего, что напоминает лубочную картину рядом с художественным изображением того же предмета. При всем том эта страшно сложная и неуклюжая машина не достигает еще и предложенной цели»[133].

На религиозной платформе основываются, главным образом, различные системы летоисчисления. От римского аббата, уроженца Малой Скифии Дионисия Малого пошла традиция вести счет от Рождества Христова, произошедшего за 525 лет до установления соответствующей летоисчислительной практики. До этого исходной точкой отсчета считалось сотворение мира. При этом иудейская и христианская версии датировки сотворения различались почти за две тысячи лет. Существовали вариации «византийской», «болгарской», «древнерусской» эры. Версия летоисчисления от сотворения мира имела официальный характер до Петра I.

Доминировала в летоисчислении на Руси календарная система – Константинопольская эра, сообразно с которой мир был сотворен в 5508 году до Рождества Христова. Константинопольская эра носила также названия Византийской и Древнерусской. Но параллельно существовали Александрийская эра, ведущая отсчет лет с 5493 года до Рождества Христова; Антиохийская – с 5500 года до Р.Х., Старовизантийская – с 5504 года до Р. Х. Кроме того, использовались Девятиричная, Десятиричная и Одиннадцатиричная эры, датировавшие сотворение мира, соответственно, 5509, 5510 и 5511 годами до Р.Х.

Одновременное применение различных систем летоисчисления поддерживало эсхатологическое напряжение. Одна и та же роковая дата могла ожидаться сообразно с разными эрами в достаточно длительной перспективе.

Средневековое мировосприятие являлось мировосприятием эсхатологическим. Происходящие текущие события в мире воспринимались через призму апокалиптики. Любое явление и любой прецедент должны были подтверждать апокалипсические пророчества. Тем более это относилось к событиям реально значимых масштабов.

Эсхатология и крещение Руси

В раннехристианской патристике, канонизированной в русском православии, под Антихристом подразумевали императоров – Нерона, Максимилиана, Диоклетиана, Юлиана Отступника, а также еретиков – Ария, Нестория, Савелия, Македония, Аполлинария и др.[134] Уже в «Повести временных лет» присутствует упоминание о двух волхвах, верующих в Антихриста[135]. Исследователи, писавшие о крещении Руси Владимиром, обходили вниманием то обстоятельство, что совершено оно было за 12 лет (сакральное число в мифологическом эзотеризме) до 1000 года, т. е. времени, предсказанном хилиастическими пророчествами. В связи с сошествием Бога в мир, архангел Михаил заковал дьявола в цепи, пленение которого продлится 1000 лет. По прошествии этого периода цепи спадут, и явится

Антихрист, зачатый блудницей, выдававшей себя за непорочную деву, от брака с Сатаной в образе суккуба[136]. Многие атрибуты Антихриста, как инкарнации Каина, были экстраполированы на фигуру Святополка Окаянного, для чего, по-видимому, фальсифицировался его реальный исторический облик. Исследователями было обращено внимание, что нарратив княжения Святополка являлся переложением библейских свидетельств о Каине и пророчеств об Антихристе[137]. На Западе неоправдавшиеся хилиастические ожидания вылились в католическую экспансию крестоносцев. Религиозная мотивация крестовых походов заключалась в сотворчестве пришествию Господа, освобождению святых мест («божественной шекины») от неверных, преграждающих доступ животворящего света («эона») к общине детей Божьих. Крестовый поход бедноты, шедших против армии мусульман, вооружившись лишь хоругвями и иконами, или детский крестовый поход, как шествие безгрешного, ангелоподобного воинства, предопределялись эсхатологической экзальтацией апокалипсического времени[138].

Историософия и политическая теория

митрополита Илариона

Основополагающие положения, сформировавшие впоследствии матрицу того, что будет определено как «русская идея», ярко раскрываются в одном из исторически первых произведений русской словесности – «Слове о законе и благодати» митрополита Илариона[139]. «Слово» являлось первым дошедшим до нас литературным произведением, в котором использовались самоопределения «русская земля» и «русский народ». Об идейном содержании сочинения митрополита Илариона становится в значительной степени ясно, если воспроизвести полное его название: Иларион противопоставляет закону благодать, что соотносилось с пафосом Нагорной проповеди Христа, изобличавшего законников – книжников и фарисеев. Закон сам по себе, следование ритуалам и соблюдение норм не спасает, как не спас ветхозаветных евреев. Спасает не закон, а любовь, следование не букве закона, а духу Евангелия. Скепсис в отношении любой нормативности будет и в дальнейшем отличать русскую общественную мысль и русский национальный менталитет. Для западноевропейских народов следование норме (равно Закону) будет иметь гораздо большее значение, что позволит противопоставлять русским инструктивистов немцев.

Другое важнейшее положение «Слова» – жесткое оппонирование теориям богоизбранности. В качестве назидания рассматривается судьба еврейского народа, бывшего богоизбранным, но утратившего благодать Божью. Новый Завет, в отличие от Ветхого, был обращен ко всему человечеству. Крещением Господь спасает все народы, а не общность избранных. Более того, язычники, в отличие от иудеев, знавших Бога, но утративших благодать, оказались в результате пришествия ближе к спасению. Отрицание избранничества представляло собой одну из развилок в генезисе христианства (выражающейся понятием «паулизм», от апостола Петра). Русь изначально пошла по паулинистскому направлению, отвергая принцип избранничества, как средневековую форму легитимизации элитаризма. Запад предпочел направление петронизма, связываемое с апостолом Петром, как перетолкование ветхозаветного избранничества от его этнической трактовки к пониманию в качестве общины верующих.

Идеи Илариона о преимуществе языческих народов перед иудейским народом будет развивать и второй русский митрополит киевской митрополии – Климент Смолятич. Уверовавшие в Христа бывшие были облагодетельствованы «истиной», тогда как отвернувшиеся от Бога иудеи утратили благодать избранного народа.

Уже у Илариона присутствуют элементы той доктрины, которая по прошествии веков кристаллизуется в виде учения о Третьем Риме. Логика рассуждения митрополита состояла в утверждении приоритетности нового перед старым в истории на том основании, что Новый Завет приоритетен перед Ветхим Заветом. Ранее в традиционных культурах утверждалось безусловное предпочтение старому (конфуцианское: «лучшее новое – это старое»). «Слово» подводило к мысли, что как Новый Завет стоит выше Ветхого Завета, так и Русь, как более молодая христианская общность, оказывается выше дряхлеющей Византии. По-видимому, учение Илариона разделялось Ярославом Мудрым, позиционирующим Киев в качестве нового Царьграда. Возведенные на Руси Софийские соборы (в Киеве, Новгороде и Полоцке) как русский вариант Собора святой Софии в Константинополе прямо указывали на развиваемую идею о переносе сакрального центра христианского мира.

Впоследствии Андрей Боголюбский применит то же обоснование для утверждения приоритетности более молодого Владимира перед утрачивающим свою легитимность Киевом. Построенные им владимирские золотые ворота использовались в рамках спора между старым и новым центром христианского мира, имея в виду золотые ворота киевские, равно как те, в свою очередь, золотые ворота константинопольские. По преданию через золотые ворота въедет Христос во время своего второго пришествия в Новый Иерусалим. Вопрос о сакральном центре мирового царства являлся одним из ключевых в развитии средневековой общественно-политической мысли, выступая как специфическая форма геополитической борьбы и утверждения прав на государственный суверенитет.

«Повесть временных лет»

как источник политической мысли

«Повесть временных лет» не являлась хронографом, сугубо воплощавшим хронологическую событийную канву, а представляла собой историософское произведение. История Руси помещалась создателем в общий контекст мировой истории, выводимой из разделения земель между сыновьями Ноя. Ставя вопрос, откуда есть пошла Русская земля, Нестор отвечает на него, обращаясь к библейской праистории и замыслу Божьему. Ряд сюжетов «Повести» представляли собой не просто реконструкцию того, как было, а подтверждение библейских текстов. История и нужна была для того, чтобы подтвердить пророчества и смысловые положения религии. Историческая достоверность повествования являлась в отношении к этой задаче требованием подчиненным[140].

Ход истории представлялся в «Повести» в провидиционалистском ракурсе. Социальные бедствия, такие как нашествие половцев, летописец объясняет гневом Бога за грехи князей и народа.

Основная политическая интенция «Повести» – политическое единство русских земель, актуализируемая фиксируемым летописцем началом периода раздробленности и междоусобиц. Единство русских земель понимается, правда, в соответствии со временем как единство представителей княжеского рода. Те из князей, кто оказывается повинен во внутрисемейной княжеской распре, подвергаются осуждению настолько, насколько мог монах осудить князя.

Как и многие другие источники средневекового происхождения, «Повесть временных лет» имела эсхатологическую проекцию. Само название «временные лета» является, по одной из интерпретаций, указанием на преходящий характер земному времени, в противоположность времени небесному – вечности. Святополк Окаянный, согласно текстологической деконструкции историка И. Н. Данилевского, предстает не только как новое воплощение Каина и его потомка Ламеха, но и исторически первый образ русской идентификации Антихриста. Святополк правит в Киеве столько, сколько и должен править Антихрист, – три с половиной года – и делает то, что делает, находясь у власти, Антихрист[141].

Страдальческая жертва:

русская рефлексия Голгофы

Важной темой в реакции на межкняжеские усобицы Средневековой Руси являлась тема страдальческой жертвы. Она получила, в частности, развитие в «Слове о князьях», с содержащимся в нем сюжетом о гибели Бориса и Глеба и в «Повести об убиении Андрея Боголюбского». Страдальческая смерть князей рассматривается через призму евангельской жертвы Христа. Убийцы же святого уподобляются библейским убийцам. Принимая невинную смерть, князья спасаются для жизни вечной[142]. В «Повести об убиении Андрея Боголюбского» приводятся размышления, что Бог карает в этой жизни только тех, кого любит, ибо через страдание дает им возможность спастись. Идея торжества через жертву существенно отличала новый тип культуры от культуры языческой, понимающей героику исключительно в ракурсе физической доблести[143].

Мотив личной жертвы переходит в мотив жертвы всей Руси. Формируется особый жанр плача, сокрушения о страданиях русской земли, утрате ею былого величия. Этот мотив достаточно определенно присутствует уже в «Слове о полку Игореве», но достигает жанровой завершенности в рефлексии на разорение Руси в результате монголо-татарского нашествия («Слово о погибели Русской земли», «Повесть о разорении Рязани Батыем», «Повесть о Батыевом нашествии» и др.)[144]. Преобладающее чувство скорби налагало особые обязательства на национальную политическую власть. Доминация этого чувства позволила в дальнейшем Федору Тютчеву охарактеризовать всю русскую историю до Петра I как «одну сплошную панихиду». Однако этот груз жертвы, как и у других народов, прошедших через великие погромы, смог повести русскую общность вперед, подталкиваемую грузом исторической ответственности. Рефлексия трагедии, а не гедонизма, как на постантичном пространстве, на века определила матрицу национальной ментальности Руси.

Антихрист и папство

На Руси миф об освобождении дьявола в 1000 год от Р.Х. интерпретировался как начало массированного наступления антихристовых сил, выразившегося в падении Рима, воспринявшего еретический догмат «филиокве» и окончательно отпавшего от истинной церкви. Сложилась традиция отождествления Ватикана с Антихристовым престолом, а римского папу или с самим Антихристом, или с его предтечей – лжепророком. Даже к представителям протестантской антитрадиционалистской церкви отношение было гораздо более лояльным, чем к католикам. В XVII веке в Москве и в Архангельске существовали кирхи кальвинистов, лютеран, но даже Лжедмитрий I, связанный узами обязательств с католиками, не позволил им открыть свои костелы на российской территории. Не случайно Ф. М. Достоевский вынашивал план антикатолического союза православных и протестантских сил. Даже к представителям нехристианских конфессий относились более терпимо, чем к католикам (как, к примеру к татарам, имевшим свою слободу в Москве, не говоря уже об Индии, воспринимаемой русскими в качестве сакральной цивилизации)[145]. Таким образом, для русского православного сознания именно «латинство» являлось метафизическим антиподом, в нем видели некую субстанционально-противоположную природу. По мнению С. М. Соловьева, идентификации католицизма с антихристовой верой русские богословы обязаны западнорусской литературе, отстаивавшей незыблемость православия от ереси униатства[146]. Победы Александра Невского и Дмитрия Пожарского оценивались через призму Откровения Иоанна Богослова. Черты Антихриста обнаруживались в фигуре Лжедмитрия I: как Антихрист лжемессия, так и Гришка Отрепьев – лжецарь. Оба они самозванцы, демагоги, подменявшие православие латинством.

Смысл первого греха в «латинской ереси» наиболее ярко обыграл в «Легенде о великом Инквизиторе» Ф. М. Достоевский. «Великий Инквизитор» сознается арестованному им Иисусу, что официальная церковная организация, используя имя Христа как ширму, давно уже служит Антихристу. По Евангелию, третье искушение дьяволом Христа заключалось в попытке прельщения его материальным благополучием и земной властью. Как известно, Христос с негодованием отверг это предложение, отказавшись поклониться искусителю. Однако римское папство впало в это искушение, прельстившись светской кесаревой властью. Масштабы разложения престола апостола Петра общеизвестны: индульгенции с книгами денежной таксы за самые отвратительные преступления, симония; папская должность, продаваемая с аукциона и передаваемая по наследству; папы в 24, 20 и в 12 лет; папесса Иоанна, пират Балтазар Косса, ставший Иоанном XXIII; тысячи проституток вокруг папской резиденции (на Западе до сих пор содержательниц публичных домов называют аббатисами); пьянство, драки, сквернословие прямо во время богослужения (фразеологизм «ругаться, как папа римский» отнюдь не случаен) – все это логически проистекало из предпочтения материальной субстанции небесной[147]. Ф. М. Достоевский отстаивал мысль о тождественности католицизма и социалистического материализма. Он выводил происхождение социалистических доктрин из лона католической церкви и предсказывал антиправославный союз римского папы и вождей коммунистического «Интернационала». В фашистской Германии этот тезис заимствовал Й. Геббельс, утверждавший о существовании альянса между христианским клиром и марксизмом[148].

Другой грех «латинской ереси» проистекал из способа разрешения проблемы «теодицеи». Из дискуссии между кельтским монахом Пелагием и Августином католическая теология заимствовала аргументацию последнего о тотальном божественном предопределении человечества к добру и злу[149]. Логическим выводом из католического фатализма было признание Бога ответственным за все преступления мира, объявление его главным злодеем (на этом противоречии Вольтер построил свою критику религии в «Поэме о гибели Лиссабона, или Проверке аксиомы: «Все благо»») и упразднении различия между ним и дьяволом.

Рене Генон, введя понятие «контринициация», усматривал ее наличие в католической обрядовости[150]. Действительно, лишенная эзотерической традиции, католическая церковь в борьбе с православием стала создавать «антисистему», заимствуя магический опыт из культовых мистерий иных религиозных доктрин, в частности, из манихейства, оцениваемого многими исследователями как сатанинское учение; а также от езидов, поклонявшихся Малаки-таузу, богу-павлину, воплощению Люцифера. Многие ритуалы и символы католичества довольно подозрительны для христианского мировоззрения. Так, почитается распятие с создателем римской церкви апостолом Петром, распятым вниз головой, что является символическим антиподом главному христианскому знаку. Или крещение католиков, осуществляемое в противоположность православному варианту слева на право, а именно – с левой стороны располагался бес, и в данном случае крестившийся католик от него и воспринимал энергетическую силу. В связи с этим получивший широкий резонанс тост папы Иоанна XII за здоровье Сатаны представляется лишь как частичное приоткрытие покрова над тайной метафизической концепции верхушки католического клира.

Долгое время опорой папского престола служил орден тамплиеров. Материалы инквизиционного расследования позволяют заключить, даже учитывая возможную фальсификацию следствия, об отступлении ордена от христианства. Некоторые описываемые ритуалы тамплиеров носили и вовсе антихристианскую направленность.

Русская княжна Евпраксия Всеволодовна, выйдя замуж за знаменитого императора Священной Римской империи Генриха IV, принуждалась супругом к участию в черных мессах, что побудило ее к бегству от мужа-сатаниста. Все названное позволяло православным мыслителям определять римскую церковь как «синагогу Сатаны», как главного антипода и злейшего врага истинного христианского мира[151].

В более поздние времена экуменизм Ватикана расценивается ревнителями святоотеческой традиции как попытка растворения христианского учения в некоем квазирелигиозном суррогате. Суть эйкуменизма выразил лжепророк из «Трех разговоров» Вл. С. Соловьева Аполлоний: «Accipio et approbo et laetificatur cor meum. Я такой же истинный православный и истинный евангелист, каков я истинный католик»[152]. Но сам Вл. С. Соловьев в диссонансе с традицией отечественной демонологии, выводившей Антихриста из лона католической церкви, видел залог успеха в борьбе с ним в объединении христианских конфессий.

Эсхатологический контекст политики

Андрея Боголюбского

К сожалению, за рамками исследовательского рассмотрения оказался факт соотнесения первого упоминания о Москве – 1147 год – с «предапокалиптическим временем». Град Москов, согласно Тверской летописи, был заложен Юрием Долгорукими в 1156 году.

Удивительно, что никто до сих пор не обратил внимания, что Андрей Боголюбский переносит столицу из Киева во Владимир в 6665 году (1157 г. от Р.Х.), т. е. в самый канун предполагаемого наступления Апокалипсиса. Таким образом, сам по себе выход Москвы на историческую арену был сопряжен с массовой эсхатологической рефлексией в христианском мире[153].

Андрей Боголюбский в канун предполагаемого конца света меняет местонахождение княжеского престола. Уезжая на северо-восток Руси, он увозит с собой чудодейственную икону Богородицы кисти евангелиста Луки – одну из главных русских святынь. Существует предание о том, что будто бы у владимирского князя был и привезенный из Византии животворящий крест Господень. Осуществив переезд, Андрей развертывает небывалое церковное строительство, ведет распространение христианского учения. Во Владимире им возводятся золотые ворота. Не учитывать контекст времени, воспринимаемого как время апокалипсическое, означало бы существенно деформировать историю. А между тем принятие в расчет доминировавшего в средневековом сознании эсхатологического дискурса позволяет многое объяснить в боголюбивой княжеской политике[154].

Золотые ворота

По всей видимости, на Руси полагали, что при втором пришествии Мессия низойдет в Русские земли. На это указывало, в частности, создание «золотых ворот» сначала в Киеве, а потом – во Владимире[155].

Исходно золотые ворота связывались с Иерусалимом и тематикой прихода Машиаха. Они находились у иерусалимской крепостной стены. Мессия должен был войти в священный город именно через золотые ворота. Приход его с востока соотносился символически с восходом, рождением новой жизни. Одним из свидетельств того, что Иисус был подлинным Мессией, являлось вхождение его в соответствии с древними пророчествами в Иерусалим через золотые ворота в Пальмовое воскресенье. Правда, вход Господень в Иерусалим происходил не так, как предполагали евреи встретить царя иудейского. Въезд Иисуса в священный город верхом на осле показывал, что он не претендует на политическую власть и царскую титуляцию. Речь, к разочарованию значительной части иудеев, живших ожиданием национального реванша, не шла о возрождении Израильского государства и его господства в мире.

Считалось, что во время второго пришествия Христос повторно войдет в Иерусалим через золотые ворота, но уже в обличии Царя Небесного. Иудеи, не принявшие Иисуса, продолжали ждать прихода Машиаха. Все эти эсхатологические ожидания вызывали обеспокоенность у мусульманских правителей, взявших под свой контроль земли Палестины. В 810 году арабы закрывают золотые ворота Иерусалима. Однако отвоевавшие священный город крестоносцы в 1102 году вновь открывают их. Вернувший Иерусалим под контроль мусульман Саладин в 1187 году запечатал золотые ворота. Обезлюдившим священным городом в 1517 году овладели турки, и при реконструкции крепостных стен Сулейманом Великолепным (получившим сегодня в России известность благодаря турецкому сериалу «Великолепный век») ворота были открыты снова. Но в дальнейшем, ознакомившись, по-видимому, с христианской и иудейской эсхатологией, Сулейман меняет решение. Золотые ворота в 1541 году не просто были закрыты, а замурованы. Более того, перед ними было размещено мусульманское кладбище, на котором хоронили шахидов. Предполагалось, что в случае прихода Машиаха они восстанут из своих могил и преградят ему путь.

В ходе перестройки Константинополя при турках после землетрясения начала XVI века были ликвидированы и константинопольские золотые ворота. Характерно, что, как и в Иерусалиме, в районе расположения ворот было размещено мусульманское кладбище.

Однако Иерусалим в сакральной географии не должен был иметь точной географической локализации. В эсхатологии местоположение сакральных центров могло исторически меняться. Так, перемещалось местоположение подлинного Рима, что дало, в частности, основание для развития третьеримского концепта позиционирования Москвы. Выдвигались различные версии местоположения Нового Иерусалима. На Руси еще с Ярослава Мудрого стало складываться понимание, что именно Русская земля является носителем святости и правды, а потому в нее и придет Христос при втором пришествии. Войдет же он в Новый Иерусалим (Киев, Владимир или Москву) через новые золотые ворота.

В Москве роль золотых ворот отводилась воротам Спасской башни. Через Спасские ворота на Вербное воскресенье к Входоиерусалимскому пределу Покровского собора двигалась процессия с царем и патриархом – «шествие на осляти», символизирующая евангельский сюжет входа Господня в Иерусалим[156].

Первая константинопольская уния

Падение Константинополя в 1204 году было для православного сознания не меньшим кризисом, чем новое его падение уже в XV столетии. Оказался утрачен центр православной цивилизации. Возникшей на развалинах Византии Латинской империи управляли французы-католики, официальным языком являлся французский, а сам этот период определяется византинистами как время «франкократии»[157]. Перед Русью встала альтернатива: либо переориентироваться на сохранившийся в единственном числе центр христианства, каковым оставался Рим, либо начать выстраивание новой, взамен Византии, православной империи на собственной русской идентичной платформе. Важно подчеркнуть, что сакрализованные в народном восприятии победы Александра Невского были одержаны в период отсутствия у православной мир-системы легитимного центра[158].

После оказавшейся неожиданным для Запада восстановления над Константинополем власти православной династии Палеологов римский папа Урбан IV призывал к организации крестового похода против восстановившейся Византии, приравнивая в плане спасения его к войне в Святой земле. Для его предотвращения Михаил Палеолог был готов пойти на заключение унии с папой, что и было сделано в 1274 году на Втором Лионском соборе. Первое духовное падение Византии, проявленное в измене православию, произошло, таким образом, за 165 лет до Флорентийской унии. В этом отношении саму Флорентийскую унию можно было бы определить второй унией Византии[159].

К сожалению, в традиционном изложении истории России оказалось неакцентированно значение состоявшегося в 1274 году Владимирского архиерейского собора, как и в целом периода от смерти Александра Невского до вокняжения Даниила Московского. Инициатором созыва собора явился стоявший во главе Киевской митрополии митрополит Кирилл. Когда речь идет о православном антизападническом выборе Александра Невского, то необходимо отметить и фигуру Кирилла, который, собственно, и сформулировал этот идеологический вектор. Владимирский собор состоялся в год созыва Второго Лионского собора Римской церкви, и в значительной мере являлся ответной реакцией на связанный с ним вызов продвижения унии. Предотвращая угрозу унии, собор во Владимире декларировал твердость Руси в православии[160].

Гога и Магога в фокусе антитатарского мифа

Предвестником прихода Антихриста должно явиться нашествие неких племен Гога и Магога, руководимых князем Рош. Эти народы, скованные Александром Македонским на крайнем Востоке, освободятся и вторгнутся в христианский мир. В Европе в качестве таковых первоначально восприняли гуннов, присвоив их предводителю Аттиле прозвище «бич божий». Впоследствии под князем Рош подразумевались русские, возглавляющие орды евразийских кочевников, угрожающих западному сообществу порабощением. Еще Л. Диакон применял такое объяснение по отношению к походам Святослава в Византию[161].

Западная традиция антихристовой инфернализации Руси устойчиво сохранялась и в последующие эпохи. В сакральной географии Запада Москва зачастую преподносится едва ли не в качестве главного мирового инфернального центра. Западноевропейское происхождение имеет популярная мифологема, связывавшая происхождение Москвы с легендарным библейским Мосохом[162]. Ее литературная обработка была осуществлена, в частности, Феодосием Софоновичем и Иннокентием Гизелем.

С удивительной настойчивостью данный идеомиф распространялся польской антироссийской памфлетистикой. Разгадка такого пристрастия заключалась в том, что, согласно средневековому истолкованию, именно с Мосохом связывалась антихристова страна Мешех. Ее должен возглавить один из потомков библейского патриарха – князь Рош, имя которого ассоциировалось с Россией.

Предание о руководимых им антихритовых племенах Гога и Маго-га, как находящихся на севере исторических противниках Израиля, экстраполировалось на российский этноконгломерат. В связи с этим заимствование русскими литераторами мифологемы о Мосохе представляется весьма легкомысленным[163].

Эсхатологическая призма не могла не быть применена и к монгольским завоеваниям. Одним из проявлений такого эсхатологизма явилось выдвижение концепта Тартарии. Тартария фонетически соотносилась с татарами и нашла в дальнейшем преломление в этнониме «монголо-татары». Само понятие «Тартария» связывалось с Тартаром – подземным царством, местом средоточия инфернальных сил. Эти силы должны были быть извергнуты из ада и проявиться в мире в последние дни перед кончиной мира.

О тартарах одним из первых в Европе писал современник нашествия монголов цистерцианский монах Альберик из Труа-Фонтен. Соответствующие сообщения давались им в «Хронике», описывающей событийную канву истории от Сотворения Мира и до 1241 года – вторжения монголов в Европу[164].

Тартарами называла вторгшихся в Закавказье монголов грузинская царица Русудан. Термин «тартары» использовался ею в послании к римскому папе Гонорию III.

Убежденным сторонником взгляда на монголов как инфернальную силу являлся французский король, активный участник крестовых походов Людовик IX (1214–1270). С ним, по версии Матвея Парижского, и было связано всеевропейское распространение термина «Тартария». Король ратовал за организацию крестового похода против монголов. Своей матери Бланке Кастильской он говорил: либо мы загоним эти народы обратно в Тартар, либо они нас отправят на небеса[165]. Сходные представления разделял и император Священной Римской империи германской нации Фридрих II (1194–1250). Стоит ли удивляться, что принять помощь от «тартар» в борьбе против ислама европейцы в дальнейшем были морально не готовы.

Тартары, согласно описанию Матвея Парижского, клеймились как посланники самого Сатаны. Их приход связывался с установлением мировой власти Антихриста. Сам Матвей Парижский полагал, что приход Антихриста состоится в 1250 году, и нашествие монголов есть его предзнаменование[166]. В антихристианской сущности монгольского нашествия были убеждены многие представители европейской мысли – Роджер Бэкон, Данте Алигьери, Жак де Жуанвиль.

С Тартарией оказалось соединено также библейское пророчество о народах Гога и Магога[167]. Эти племена, по одной из распространенных версий, будто бы некогда были скованы цепями у ворот ада. Но при приближении Апокалипсиса цепи должны пасть, и Гога с Магогой обрушатся на мир[168].

Существовала и версия о монголах, как об одном из потерянных колен Израиля. Отсюда утверждалась тайная связь между монгольскими завоевателями и евреями. Такие обвинения служили в XIII веке мотивом еврейских погромов.

На Руси нашествие неведомого народа – татаро-монголов, поразивших православный люд своим внешним обликом, воспринималось как вторжение Гога и Магога. Татары, или тартары (пришедшие из Тартара) есть сила сатанинская. Поэтому борьба с ними обычными способами обречена и должна быть заменена духовным противостоянием.

Эсхатологические мотивы имело антитатарское восстание в Новгороде против проводимой там переписи «числа». «Число» соотносилось с пророчествами о счислении народа Зверем во времена Апокалипсиса и присвоении каждому числа. Народ восстал, будучи поддержан властями.

Владимирский князь вынужден был вмешаться, и перепись в Новгороде в 1259 году, с двухлетним запозданием, все же была проведена. В связи с этим имели место и репрессии: Александр «овому носа урезаша, а иному очи выимаша». Но здесь важна оговорка, что это были репрессии не против народа, а против тех, «кто Василья на зло повел»[169].

К деталям организации переписи на Руси относилось прибытие в 1259–1260 годах от монголов неких «жен». На них возлагалась какая-то функция, связанная с переписной процедурой. Предполагается, что это были прорицательницы, служительницы культа, в задачу которых входило ритуальное сопровождение мероприятий и магическое обеспечение их успеха. Вряд ли такая деятельность монгольских «жен» вела к снятию напряженности среди православного населения. Шаманизм переписчиков мог только подтолкнуть протестные выступления.

Впоследствии, под впечатлением так называемого боксерского восстания в Китае, Вл. С. Соловьев вновь обратился к легенде о предапокалипсическом нашествии желтой расы, объединенной идеологией панмонголизма[170]. Н. Федоров в качестве антихристовой доктрины называл буддизм, как воплощение лжегуманизма и лжеучености: «Вестники воскресения успеют объединить весь мир в деле воскрешения, если противник воскресителя Христа, Антихрист, не произведет разрыва.

Противник же этот – буддизм, в коем сосредоточиваются, соединяются дарвинизм и спиритизм, агностицизм, как продукт позитивизма, пессимизм Шопенгауэра, Гартмана, и других, т. е. буддизм западный и восточный»[171]. Образ ожидаемого пятого красного будды Майтрейи имеет схожие черты с Антихристом.

Третий Рим

Одна из основных традиционных тем критики русского исторического опыта состоит в утверждении имманентного характера российского империализма. Истоки его выводятся еще из дискурса средневековой Руси. Как доктрина русской империалистичности подается концепт Третьего Рима.

Однако в действительности в теории Третьего Рима речь шла не столько о светском государстве, сколько о распространении религиозного мировоззрения и христианской духовности. Послания старца Филофея представляли собой разряд эсхатологической литературы. Лейтмотив – приближающиеся апокалиптические времена. Никакого намека на территориальную экспансию в этих посланиях не содержалось. Напротив, великому московскому государю рекомендовалось не прельщаться земной славой и стяжательством вместо благодати небесной. Ведущей мыслью было исправление нравственности, а не внешнеполитические претензии.

Вызовом, катализировавшим эсхатологические ожидания в XV веке, стало очередное падение Византии. Византию в русском понимании погубили вовсе не турки, взявшие Константинополь, а произошедшее несколько ранее прельщение перед Западом. Взятие же в 1453 году Мехмедом II Константинополя было следствием произошедшего духовного падения. Византия пала, когда в 1439 году с согласия византийского императора и константинопольского патриарха была принята Ферраро-Флорентийская уния. Таким образом, Второй Рим – Константинополь пал, отступив от православной веры. С принятием унии утрачивалось представление о легитимности статуса императора и греческой церкви. Византия пала, отказавшись, подобно библейскому Исаву, от первородства[172].

Падение Византии в XV столетии явилось главным вызовом времени, затрагивающим не только политику или экономику, но и всю мировоззренческую систему координат. Ведущим положением средневековой историософии являлись пророческие аллюзии Даниила о происходящей в мировой истории последовательной смене пяти мировых империй – Ассиро-Вавилонской, Мидо-Парфянской, Греко-Македонской, Римской и царствия Христова. Четырем мировым царствам прошлого соответствовали образы льва, медведя, барса и дракона. Римская империя, таким образом, должна была быть, во-первых, последним из череды великих царств перед установлением царства Божьего, и, во-вторых, царством мировым. Падение Рима, взятого еще в V веке варварами, породило концепт о перенесении подлинного Рима. Для V столетия такой перенос безальтернативно связывался с Константинополем. Но далее в связи с кризисом Византии формируется дискурс об альтернативном имперостроительстве: либо анти-Византийском (Запад), либо пост-Византийском (Россия).

Линия «ветхий Рим – Константинополь – Москва» была дополнена в русских литературных памятниках, таких как, например, «Сказание о Вавилонском царстве», другой историософской схемой «Вавилон – Константинополь – Москва». Вавилон возникал в этой преемственной линии как первое в череде мировых царств. Потеря Вавилоном своего статуса была связана с его нравственным упадком, как впоследствии потеря статуса Константинополя с нравственным упадком Византии.

Само заглавие основного сочинения Филофея, в котором был сформулирован концепт Третьего Рима, звучало как «Послание к великому князю Василию, в нем же об исправлении крестного знамения и о содомском блуде»[173]. Проблемы борьбы с мужеложеством интересовали автора гораздо больше, чем политическое преемство от Константинополя. Византийская тема присутствовала как аргумент о необходимости поддержания благочестия в православном царстве. Формула же «Два Рима пали, третий Рим стоит, а четвертому не бывать» означала не торжество над внешним соперником, а эсхатологическую трагедию. У ветхого Рима нашелся преемник в православии – Константинополь, у того, в свою очередь, – православная Москва. Но в случае падения и Москвы это будет гибель окончательная. В мире не останется той силы, которая могла бы наследовать Москве в ее вере[174].

Определенное влияние на формирование теории «Москва – Третий Рим» оказала южнославянская политическая традиция. Определяя себя в качестве царей, а высших иерархов церкви – патриархами, сербские и болгарские государи еще в XIV веке бросали вызов Константинополю. «Третьим Римом» и «Новым Царьградом» была первоначально объявлена столица Болгарии Тырново. И только затем, после взятия Тырново турками, сами южнославянские мыслители стали применять концепт к Москве[175].

На Руси в иосифлянской среде он получил определенную переработку, будучи соотнесен с идущей еще от «Слова о законе и благодати» политической традиции. О том, что идея о новом Константинополе широко циркулировала в русском общественном сознании, свидетельствует, в частности, ее новгородский извод в «Повести о белом клобуке». Белый клобук как символ духовной власти вначале передается в Рим (римскому папе Сильвестру), затем в Константинополь и, наконец, в Новгород. Новгород занимал то место, которое в других версиях теории Третьего Рима отводилось Москве. Уже в XVII столетии, на Большом Московском соборе 1667 года, «Повесть» была заклеймена как клевета, ввиду подрыва в ней москвоцентричной модели[176].

Не все исследователи согласны с тем, что теория «Москва – Третий Рим» выступало государственной идеологемой Московской Руси. Существует, в частности, точка зрения, что в качестве таковой использовался концепт «Нового Израиля». Третья группа исследователей акцентирует внимание на идеологичности использования образа «Святой Руси». Но все эти идеологемы непротиворечивы по отношению друг к другу и встраиваемы в единую идеологию. Суть ее состояла в утверждении прав Руси в качестве духовного центра мира на основе восприятия ей от прежних центров особых сакральных оснований легитимности.

Семитысячный год и ересь «жидовствующих»

1492 год являлся в христианской профетической литературе как Востока, так и Запада началом реализации Откровения Иоанна Богослова. Создание Вселенной Господом продолжалось семь дней, а день божественный равен 1000 человеческим, и потому в 7000 году от сотворения мира (1492-й от Р.Х.) история должна завершиться. Вопреки предупреждению Иоанна, что время начала Апокалипсиса не может быть ведомо людям, тезис о конце света в названный год носил характер аксиомы и не подлежал сомнению. Не производился даже расчет пасхального цикла на более поздние времена. Когда Стефан Пермский намеревался создать азбуку пермякам, его отговаривали на том основании, что аборигены севера обходились без грамоты столетиями и перед концом истории введение ее абсурдно. Средневековая стагнация в развитии промышленности и товарно-денежных отношений обусловливалась хилиастическими воззрениями: бессмысленно обустраивать мир земной, если завтра наступит царство небесное[177].

Идейной основой феноменов капитализма и экономического общества являлось эсхатологическое разочарование, перенос апокалипсических сюжетов из настоящего в необозримое будущее. Реформация и протестантизм в Европе (в католической среде Антихристом был объявлен Лютер), новгородско-московская ересь на Руси обусловливались данной метаморфозой христианского сознания. Исходя из факта утверждения после 1492 года материалистической цивилизации, сензитивной, массовой культуры, многие современные исследователи связывают 1492 год не только со складыванием современной модели мира, но и со свершением апокалипсических предсказаний. Показательна в этом отношении книга одного из ведущих идеологов нового мирового порядка Ж. Аттали «1492»[178].

Приближение апокалипсических времен в XV веке ознаменовалось небывалой до тех пор волной антисемитизма в христианском мире, особенно в инквизиционной торквемадовской Испании, главном сосредоточении сефардской диаспоры в средневековье. Мотивом преследования евреев служило апокрифическое предсказание о приходе Антихриста из еврейской среды. Отцом его явится дьявол, а матерью – еврейка из рода Данова[179].

На Руси еще Владимир Мономах через 113 лет от освобождения дьявола (срок символичный, сопровождающийся новым подъемом эсхатологических настроений) осуществляет тотальную депортацию еврейского населения за пределы государства. В XV веке, в связи с приближением семитысячелетней годовщины от сотворения мира и общим апокалиптическим умонастроением, в обществе активизировались разного рода альтернативные еретические секты. Из них наибольшего пропагандистского и организационного успеха добились представители ереси, названные их критиками «жидовствующими». Были ли они действительно приверженцами иудаизма в полном смысле слова, трудно сказать. От классического талмудистского варианта их воззрения были довольно далеки. Из иудейской религиозной доктрины ими заимствовалась, главным образом, каббалистическая традиция. Но, во всяком случае, очевидно наличие антихристианских воззрений и обрядов у сектантов. Они отвергали Троицу и загробную жизнь, хулили Сына Божьего и Пречистую Деву, ругались над святыми вещами, мочились и плевали на иконы, клали их в лохань, мазали птичьим пометом кресты. Влияние «жидовствующих» было столь значительное, что чуть ли не большинство первых лиц в государственном аппарате России оказались их представителями: фаворит великого князя Федор Курицын, невестка государя Елена, сам митрополит московский Зосима и др. Даже Иван III впоследствии каялся, что и он был посвящен в их ересь. Впрочем, он и позже не проявлял особого рвения в преследовании еретиков, что послужило основанием некоторым православным иерархам подозревать великого князя в сохранении приверженности к сектантам. Только благодаря бдительности некоторых подвижников, таких как Иосиф Волоцкий или новгородский архиепископ Геннадий, ересь удалось изобличить. «Се есть сатанино воинство», – звучал приговор над еретиками. Но и после своего разгрома столь мощная организация вряд ли могла исчезнуть бесследно[180].

Борьба с ересью «жидовства» была не исключительным прецедентом развития русской общественной мысли того времени. Ожидание апокалипсических времен совпало с гонениями на евреев, особенно в торквемадовской инквизиционной Испании. Мотивом преследования иудеев служили предсказания о приходе Антихриста именно из еврейской среды. Евреи изгоняются из Испании, за исключением тех, кто принимает христианство.

В отношении принявших крещение существовало подозрение в тайном исповедовании иудаизма и вредительстве христианам, что являлось предметом проводимых расследований.

Опричнина как религиозный орден

Не может быть адекватно понята без учета доминанты в ней религиозно-эсхатологической составляющей политика Ивана Грозного. Русь в XVI столетии жила в парадигме апокалиптических ожиданий. Глубокая вера самого царя позволяла ему смотреть на политический процесс как на вид религиозной миссии. Фигура царя понималась не только в качестве светского правителя, но и в определенной степени как носителя священнической власти. Отсюда и помазание на царство как наделение особой божественной благодатью. Соответственно, с утверждения на Руси царской власти начала усиливаться модель теократии. Особую актуальность в свете тенденции теократизации приобретала борьба с еретичеством. Многие опричные деяния царя, казавшиеся безрассудными в свете прагматической трактовки политики, объяснялись задачами искоренения ересей. Ракурс борьбы с еретичеством имел, по-видимому, важное мотивационное значение в новгородском походе Ивана IV. Еще один вызов – это актуализировавшийся религиозный дискурс в Европе. Апогей развития инквизиторской системы, Реформация и протестантско-католические войны – все это создавало соответствующую идейно-мировоззренческую атмосферу.

Как религиозный монашеский орден выстраивалась Иваном Грозным опричная организация. Образцы для подражания были перед глазами. Именно в XVI веке, как известно, на Западе был утвержден Орден Иезуитов. Так что по меркам XVI столетия политика Ивана IV не была чем-то экстраординарным. Сам Иван Грозный уподоблял государство монастырю, а себя характеризовал как игумена Земли Русской. Монастырская модель властвования предполагала соответствующую специфику государственного курса[181].

1666-й год и русская апокалиптика

Русский религиозный раскол XVII столетия явился кризисом мессианской идеи России. Вопросы обряда были не более чем визуальной стороной произошедшего онтологического надлома. «Тема раскола, – писал Н. А. Бердяев, – была темой историософической, связанной с русским мессианским призванием, темой о царстве. В основу раскола легло сомнение в том, что русское царство, Третий Рим, есть истинное православное царство. Раскольники почуяли измену в церкви и государстве, они перестали верить в святость иерархической власти в русском царстве. Сознание богооставленности царства было главным движущим мотивом раскола. Раскольники начали жить в прошлом и будущем, но не в настоящем. Они вдохновлялись социально-апокалиптической утопией. Отсюда на крайних пределах раскола – «нетовщина», явление чисто русское. Раскол был уходом из истории, потому что историей овладел князь этого мира, антихрист, проникший на вершины церкви и государства. Православное царство уходит под землю. Истинное царство есть град Китеж, находящийся под озером. Греческая вера представлялась не православной верой, только русская вера – православная, истинная вера. Истинная вера связана с истинным царством. Истинным царством должно было бы быть русское царство, но этого истинного царства больше нет на поверхности земли. С 1666 г. началось в России царство антихриста. Истинное царство нужно искать в пространстве под землей, во времени – искать в грядущем, окрашенном апокалиптически»[182].

Еще Иван Грозный во время дискуссии с иезуитом Поссевином постулировал: «Мы носим веру истинно христианскую, но не греческую. Греки нам не Евангелие. У нас не греческая, а русская вера»[183]. Эта формула соотносилась с народными представлениями и легла в основу решений Стоглавого Собора. В противоположность данному пониманию патриархом Никоном был сформулирован принципиально иной императив: «Я русский, сын русского, но моя вера греческая»[184]. Замысел церковного реформирования связывался с утопическими представлениями царя Алексея Михайловича, полагавшего, что унификация ритуала может стать «идеологическим фундаментом для будущего единения всех православных государств под его державой в Великой Греко-Российской Восточной империи»[185]. Речь, таким образом, шла уже не только о политическом объединении с малоросами, но о создании мировой православной империи (именно империи, а не царства).

После успехов на Украине, утверждал исследователь, царь и патриарх выдвигают программу освобождения Балкан от турок. Совместное богослужение восточных патриархов в константинопольском храме святой Софии являлось едва ли не официально утвержденным сценарием. Основанием для такого рода мечтаний стало обращение к царю и гетману Хмельницкому целого ряда восточных иерархов, включая патриархов Константинопольского – Иоанникия II, Иерусалимского – Паисия, Сербского – Гаврила, ходатайствующих о совместном выступлении против турок. В 1653 году во время пасхальной беседы с делегацией греческих купцов Алексей Михайлович обещал приступить в ближайшее время к освобождению православных из-под турецкого владычества. Причем, указывает Д. В. Поспеловский, не только царь питал иллюзии о быстрой победе над мусульманами, но и население Балкан ожидало скорого прихода русско-казацкого воинства. «Дело было не в правильности книг, – резюмировал исследователь свой вывод об истинных целях реформы, – а именно в мечтах о Царьграде и будущем величии Московского патриарха, служащего там, а для этого необходимо было единство обрядов»[186].

Естественно, не мог не быть идентифицирован в качестве Антихриста инициатор церковных реформ патриарх Никон. Подтверждение этому обнаруживалось посредством соотнесения его мирского имени (Никита) со «звериным числом» 666. Указанные ассоциации основывались на подозрении Никона в намерении стать русским папой, а также факте строительства им Новоиерусалимского монастыря.

Другой старообрядческой экспликацией Антихриста являлась персонифицированная «лжетроица»: «Алексей Михайлович – Никон – Арсений Грек»[187]. Согласно другой версии, число 666 дешифровывалось на основании суммарного сложения мирского имени патриарха – «Никита»[188]. Эсхатологическая инверсия, заключавшаяся в переходе от вариаций идентификации чувственного Антихриста к представлению о его духовном пришествии, датировалось второй половиной семидесятых годов XVIII века. Она связывалась с уходом из жизни Алексея Михайловича. Для старообрядцев смерть государя выразилась в прозрении, что тот «не есть последний Антихрист, а лишь послушник его»[189].

Петр I: Антихрист-император

Чаще других персонажей отечественной истории образ Антихриста экстраполировался на фигуру Петра I. Власти были даже вынуждены вступить в полемику со старообрядческими гематристами. Потребовался авторитет местоблюстителя патриаршего престола Стефана Яворского, выступившего в 1703 году с книгой «Знамения пришествия Антихристова и кончины мира». Непосредственным поводом ее написания явилось дело Григория Талицкого, прославившегося антипетровскими филиппиками. Г. Талицкий был заточен в Петропавловскую крепость, подвергнут пытке, сопровождающейся диспутом с истязателями об Антихристовом пришествии[190].

Репрессии властей не заставили старообрядцев отказаться от изобличения Петра I как Антихриста. С ответным памфлетом «Об Антихристе» выступил с их стороны Андрей Денисов[191].

Развиваемая тема Петровской апостасии, впрочем, имеет не только религиозно-эсхатологическое преломление, но и определенную корреспондентность с научными подходами. Деятельность Петра I определялась в этом смысле историческим транзитом от религиозного к секулярному типу государства и общества[192]. Власть в результате петровских преобразований десакрализуется по лекалам европейского абсолютизма, утрачивая (хотя и не в полной мере) прежние акценты теократической государственности[193]. Принятие титула «император», оттеснявшего на второй план титул «царь», отражало ту же секулярную тенденцию. «Царство» не было ниже «империи», но выражало сакрально-религиозные, а не военно-иерархические аспекты государственности. Петровская секуляризация оказалась частичной, охватив привилегированную часть общества, в то время как народ оставался вплоть до революции в системе бытия общества религиозного типа[194].

Поэтическая демонизация Петербурга

Петербург около двухсот лет являлся столицей России, и его образ часто противопоставлялся в литературе образу Москвы. Ввиду того, что Москва позиционировалась в качестве сакрального центра православия, Петербург, перенявший у нее статус столицы, наделялся инфернальными чертами. «Четвертому Риму не бывать», следовательно, Петербург есть не Рим, а анти-Рим, новый Вавилон, город Антихриста.

В поэтической традиции отмечалась гнетущая сумрачная природа и болотистая местность, среди которой была построена северная столица. А на болотах, согласно народным представлениям, обитала нечисть. Одновременно подчеркивалась имперская мощь города на Неве. Олицетворением имперской мощи выступал Медный всадник. Семантически медный всадник противопоставлялся человеку, оказывался его гонителем. Слово «гранит» также являлось устойчивым элементом петербургской поэтической репрезентации. Болота в сочетании с медью и гранитом формировали особый тип обездушенного инфернального пространства.

Ненавидела Петербург и слала в его адрес проклятия Зинаида Гиппиус. Ее посвященное северной столице стихотворение завершается словами обличения города:

Гиппиус пишет о «жестком облике» города, «береговых громадах» петербургских строений. Она обращается к образу болотного червя, который изъедает «каменный костяк». И главное в петербургской характеристике у Гиппиус – город Петра есть Божий враг, т. е. столица империи Антихриста, новый Вавилон.

Владимир Набоков связал петербургскую инфернальность с темой революции. Природная стихия трансформировалась в стихию социальную. Набоковым вводится в стихотворение о Петербурге персонаж «болотного беса», бросившего вызов Медному всаднику. Торжеством победившей стихии и завершается набоковское стихотворение:

Революция оказывается торжеством беса, победой инфернального начала.

1812-й: нашествие Антихристова воинства

Начало нового времени отнюдь не привело к нивелировке в русском общественном сознании мифологемы об Антихристе, актуализировавшейся всякий раз в периоды трансформаций. Наполеоновское нашествие «двунадесяти языков» воспринималось через призму эсхатологических умонастроений. С. Булгаков писал: «Русский народ пережил… нашествие Наполеона как некий образ анти-христовой угрозы»[195]. Написанная по-французски фраза «император Наполеон» при сложении цифрового обозначения букв составит число 666. Поскольку суммарное значение написанного прописью числа 42 равняется 666, делалось заключение, что предел власти и славы Наполеона наступит в 1812 году, когда тому будет 42 года. Претензии Наполеона не только на мировое царство, но и на священство, осуществляемое через марионеточную фигуру папы, перемещаемого в Париж, служили для русской общественности подтверждением Антихристовой сущности французского императора.

Впрочем, в определенных сектантских кругах России Бонапарта приняли за мессию. Старообрядческая делегация была единственной, приветствующей Наполеона хлебом и солью на Поклонной горе. Зачастую в избах сектантов в красном углу наряду с иконами можно было наблюдать изображение Наполеона[196].

Апокалиптика Николая Гоголя

Тема Апокалипсиса занимала видное место в творчестве Н. В. Гоголя. Гоголевской апокалиптике посвящены специальные исследования. И в этом смысле традиционное зачисление Гоголя в представители направления критического реализма оказывается подменой семантики.

Сам Николай Васильевич был, в частности, крайне раздосадован восприятием публикой постановки «Ревизора». Казалось бы, успех постановки у зрителей был ошеломляющий. Но Гоголь был недоволен. Он считал, что его совершенно не поняли. «Ревизора» публика приняла за социальную сатиру, тогда как комедия являлась апокалиптическим пророчеством.

В комедии в речах персонажей многократно упоминался черт (по подсчетам критиков – 42 раза). Лишенные связи с миром духовным, они оказываются фактически марионетками дьявола. Отсюда отсутствие в уездном городке действующих лиц со сколь бы то ни было положительными качествами.

Предполагается, что Гоголь принадлежал к широкому кругу лиц в российской общественности, разделявших предсказания немецкого мистика и теософа И. Г. Юнга-Штиллинга о скором наступлении конца света, датируемого 1847 годом. На это указывают, в частности, слова героя Гоголя из первой версии редакции повести «Портрет»: «…уже скоро, скоро приблизиться то время, когда искуситель рода человеческого, антихрист, народится в мир. Ужасно то, что время будет перед концом света».

Антихристом в комедии Гоголя выступает Хлестаков. Именно Антихрист и есть главный самозванец, каким предстает Хлестаков в «Ревизоре». В отличие от традиционной версии, он – жалкая фигура, пустейший человек. Но в этом-то представлении Антихриста и заключалась основная идея Гоголя: он придет не в силу каких-то выдающихся качеств, а по причине деградации человечества, принявшего его за подлинную фигуру. Немая сцена в конце комедии, на которую не раз обращали внимание критики, должна была служить аллегорией Страшного суда. Застывшие фигуры – это духовные мертвецы, погибшие для жизни вечной[197].

Апокалиптическая тема «Ревизора» была продолжена в «Мертвых душах». Безусловно, в названии произведения подразумевались не умершие крестьяне, как следовало из сюжета, а загубленные души для вечной жизни. Душа, сообразно с христианскими представлениями, оставалась живой даже после физической смерти человека. Мертвой душа может оказаться только в перспективе Страшного суда. Скупщик «мертвых душ» в этом смысле есть Антихрист. И в этом качестве на этот раз у Гоголя выступает Павел Иванович Чичиков. И Хлестакова, и Чичикова считал воплощением дьявола Д. С. Мережковский. М. И. Бахтин полагал, что путешествия Чичикова были описанием географии преисподней. Во втором томе поэмы Чичиков кается в соблазнении себя дьяволом: «Сатана проклятый обольстил <…> искусил шельма <…> изверг рода человеческого», «Демон-искуситель сбил, совлек с пути, сатана, черт, исчадье». Это раскаяние было принято воспринимать иносказательно, но в версии гоголевской апокалиптики оно могло иметь буквальное значение[198].

С резким осуждением выступал Гоголь в отношении идейных позиций оторванной от национальных традиций западнической интеллигенции. Наиболее акцентированно пафос гоголевского осуждения отразился в «Выбранных местах из переписки с друзьями». «Велико незнание России посреди России. Все живет в иностранных журналах и газетах, а не в земле своей», – писал он о доминации западнических устремлений в образованном обществе[199].

Выдвинутая Гоголем формула «Монастырь ваш – Россия» не была только метафорой. Принципы монастырские бытия – приоритетность духовного, изолированность от остального мира, самоограничение в потреблении, трудовое коллективное хозяйство, братское единение – предлагались в качестве принципов российского жизнеустройства.

Гоголь являлся убежденным сторонником православной самодержавной монархии. Россия как страна, полагал он, без царя невозможна. «Государство, – пишет Гоголь, – без полно-мощного монарха – автомат: много-много, если оно достигнет того, чего достигнули Соединенные Штаты? Мертвечина: человек в них выветрился до того, что и выеденного яйца не стоит. Государство без полномощного монарха «то же, что оркестр без капельмейстера»».

Отстаивая идею неразрывности Православной церкви, Самодержавного Монарха и Народа, Гоголь утверждал, по сути, ту же, что и С. С. Уваров, формулу: «православие – самодержавие – народность». В гоголевских представлениях русскость неизбежно выводила человека на православность, а православность, в свою очередь, открывала перед ним перспективу спасения. «Поблагодарите Бога, – обращался Гоголь к соотечественникам, – прежде всего за то, что вы русский. Для русского теперь открывается этот путь, и этот путь есть сама Россия. Если только возлюбит русский Россию, возлюбит и все, что ни есть в России. К этой любви ведет теперь сам Бог… А не полюбивши России, не полюбить нам братьев своих, а не полюбивши своих братьев, не возгореться нам любовью к Богу, а не возгоревшись любовью к Богу, не спастись вам».

Тема Апокалипсиса и сатанинских искушений дешифруется на всем протяжении творчества Гоголя. Дьявол являлся для него не только религиозным фактом, но также социальной и политической реальностью. Предчувствие Апокалипсиса описывалось им следующим образом: «Дьявол выступил уже без маски в мир. Дух гордости перестал уже являться в разных образах и пугать суеверных людей, он явился в собственном своем виде. Почуяв, что признают его господство, он перестал уже и чиниться с людьми».

Крымская война

Особые мессианские чаяния связывались в истории русской общественной мысли с Крымской войной. Война воспринималась через призму эсхатологического сознания, как реализация исторического предначертания России. Именно в марте 1854 года на страницах далекого от славянофильской идеологии «Современника» Ф. И. Тютчев написал свои знаменитые строки:

Панславизм и Константинополь становятся узловыми пунктами сближения мыслителей славянофильства и теории официальной народности[200]. Совершенно в славянофильском духе М. П. Погодин призывал переориентироваться от Петербурга к Константинополю, от Европы к православному Востоку. Правда, при этом он апеллировал к гению Петра I, что было неприемлемо для славянофильских мыслителей. «Прилетай Непирова бомба, – ты, верно, по закону Немезиды, упадешь в министерство иностранных дел!.. Сожги своим жгучим огнем, что засветили англичане в аду, сожги все наши ноты с венскою включительно, все протоколы, декларации, конфиденциальные отношения, конвенции, инструкции, рапорты и все наши политические сношения с Европою! Гори все огнем! Мы оставим в Петербурге Медного Всадника стеречь устье Невы!.. Или нет – он соскучится один и, нахмурив брови, верно поворотит своего коня к Золотому Рогу… Все зовет Россию в Константинополь: история, обстоятельства, долг, честь, нужда, безопасность, предания… наука, поэзия, родство…»[201].

Когда стало очевидным поражение России, М. П. Погодин обратился в персональном послании к царю со словами, которых Николаю I не доводилось слышать и от наиболее оппозиционно настроенных обличителей, не то что от монархиста и бывшего поклонника: «Восстань, русский царь! Верный народ твой тебя призывает! Терпение его истощается! Он не привык к такому унижению, бесчестию, сраму! Ему стыдно своих предков, ему стыдно своей истории… Ложь тлетворную отгони далече от своего престола и призови суровую, грубую истину. От безбожной лести отврати твое ухо и выслушай горькую правду? Иноплеменники тебя обманывают! Какое им дело до нашей чести?.. Ведь они не знают нашего языка, с которым соединена наша жизнь, наша слава, наша радость… Так могут ли они, без веры, без языка, без истории, судить о русских делах, как бы ни были они умны, честны, благородны и лично преданы тебе или твоему жалованью?»[202]

С. П. Шеверев писал вирши о чудодейственной помощи русскому воинству со стороны святых. Показательно, что когда материальных сил для борьбы с Европой недоставало, мистически ориентированные авторы стали апеллировать к чуду. Происходило смешение исторического и религиозного пластов.

«Бесы революции»

Отмена крепостного права и ломка традиционного уклада народной жизни привели к актуализации апокалипсического сюжета. 1881 год есть знак, сохраняющий свое обозначение и при его перевернутом прочтении (подобно лжемессии, скрывающему свой лик за маской праведника) и разлагается на друкратное число 18, которое, в свою очередь, есть повторенная троекратно цифра 6. Именно 1 марта 1881 года, т. е. в день наступления старокалендарного нового года, совершается цареубийство. Для эсхатологического мировосприятия русского человека убийство Александра II воспринималось как ритуальное жертвоприношение. Одним из убийц являлся представитель еврейской нации И. И. Гриневицкий, что являлось дополнительным катализатором апокалипсических умонастроений.

В дальнейшем как персонификации Антихриста оценивались и Г. Распутин («святой черт»), и А. Керенский, и даже Л. Толстой[203]. «Три разговора» Вл. С. Соловьева задумывались в рамках антитолстовской критики. Антихрист Вл. С. Соловьева преподносится как зло, выступающее в обличии добра. Один из персонажей «разговоров», Дама, недоумевает: «Почему ваш Антихрист так ненавидит Бога, а сам он в сущности добрый, не злой?»[204]

Старообрядческий тезис о духовном пришествии Антихриста позволял не персонализировать его фигуру, а интерпретировать как коллективный образ («имя его легион») или как в целом состояние мира, погрязшего в пороках. Антихрист стал идентифицироваться с императорской государственностью, любые мероприятия которого могли быть расценены в эсхатологической перспективе. Данная традиция обусловила заявление Д. С. Мережковского: «самодержавие – от Антихриста»[205]. «Легенда о Великом Инквизиторе» Ф. М. Достоевского, воспринятая, вопреки замыслу писателя, изобличить католическую церковь, как протест против унитарной государственности, расширила спектр экстраполяции духовного антихриста на тоталитарные режимы в целом. К. Н. Леонтьев, напротив, связывал Антихристово пришествие с распространением либерально-демократической системы и «омассовлением» культуры: «Антихрист не явится, пока в силе будет царская власть. Когда же всюду заведут самоуправство, республики, демократию, коммунизм, – тогда Антихристу откроется простор для действований. Сатане нетрудно будет подготовлять голоса в пользу отречения от прошедшего и нынешнего столетий. Вот когда заведутся всюду такие порядки, благоприятствующие раскрытию антихристовых стремлений, тогда явится и Антихрист»[206].

Другая тематика Ф. М. Достоевского – «бесы» – прочно связала в веховской литературе образ Антихриста с революцией и социализмом. Н. А. Бердяев писал о подмене большевиками царства небесного земным, Вавилонской башней, лишившей человечество свободы выбора в обмен на сытое счастье[207]. Протоиерей русской зарубежной церкви Б. Молчанов связывал возможность пришествия Антихриста с перспективой мировой революции[208].

Эсхатологическая концепция Достоевского

Великий русский писатель Ф. М. Достоевский менее известен как создатель оригинальной общественно-политической теории, изложенной в «Дневнике писателя».

В начале христианской эры произошло столкновение двух антагонистических начал – начала христианского, несущего идею любви, и начала римского, олицетворяющего силу государства. Христу, как Богочеловеку, противостоит в истории человекобог – Сатана, другое имя которого Аполлон Бельведерский. Противополагаются две эстетики – внешняя красота Аполлона и внутренняя красота Христа. Первое исторически столкновение привело к временному консенсусу: Римская империя приняла христианство, тогда как церковь – государство Кесаря и римское право. Однако внутренняя несовместимость приводит к расколу церквей. Западная католическая церковь прельщается светской властью и материальным благополучием. На Востоке же государство было покорено и разрушено внешними врагами, что явилось благом, так как позволило избежать церкви властного прельщения.

Квинтэссенцией политической теории Достоевского являлась идея о мессианской роли России в мире. «Народ-богоносец», каковым является русский народ, предназначен к великому делу спасения Европы от ей же самой генерированных ересей.

К таковым относятся в первую очередь учение католицизма, внутренне подменившего подлинное христианство, и социализм. Католическая теория и идеология социализма имеют, согласно Достоевскому, тесные генезисные узы. Социалистическую мысль породила, по его оценке, католическая Франция. Римский католицизм, вытеснивший идею Христа доктриной папского государства, является, по сути, материалистическим учением. Он разрешает судьбы человечества без Бога, посредством Разума и других земных инструментов. Материализм является также мировоззренческим фундаментом возведения социалистической системы. Отрекшись от Христа, западное христианство неизбежно перерождается в социализм[209].

Наступает момент, когда эти родственные идеологии должны слиться воедино и консолидировать своих сторонников против общих врагов. Папа, рассуждал Достоевский, не сможет победить без поддержки широких народных масс, управляемых социалистами. Социализм также не в силах в одиночку достичь победы вследствие чрезмерной рационалистичности.

Союз папства с революционерами станет вызовом порабощения для всего человечества. Тогда-то и пробьет час России, которая спасет Европу. Православие, единственное сохранившее в чистоте образ Христа, явит теперь этот образ погрязшему в пороках и ересях Западу. Союзником России в европейской войне, полагал Достоевский, станет Германия. Русско-германский союз будет противостоять союзу «Франция – папство».

Достоевский заложил основы критики русской интеллигенции. Она в его понимании в сути своей антинациональна и антигосударственна. «Бесы»-нечаевцы были продолжателями либерального западничества, логическим следствием отрыва от национальной почвы их идейных отцов – либералов. Все эти отцы – либералы, резюмировал Достоевский: «лишь грубая масса мелких безбожников и крупных бесстыдников, в сущности тех же хапуг и «мелких тиранов», но фанфаронов либерализма, в котором они ухитрились разглядеть лишь право на бесчестье».

На имя Александра II Достоевским было направлено послание, где излагалась следующая развертка в реализации проекта анти-России: «В начале явились люди, не верующие ни в народ русский, ни в правду его; затем пришли нетерпеливые разрушители нигилисты, эти последние, в свою очередь, подпали, наконец, под власть врагов имени русского, а затем и всего христианства»[210].

Византинизм Константина Леонтьева

Особое место в развитии русской мысли XIX столетия принадлежало Константину Леонтьеву. Выдвигаемый им концепт византинизма был не только антагонистичен любым западническим течениям, выстраиваемым генезисно на византофобии, но и оппонировал славянофильскому направлению. Характеристика Леонтьева как позднего славянофила, предложенная П. Н. Милюковым, принципиально деформирует леонтьевские воззрения.

Сакральной опорой для Леонтьева было не славянство и даже не русская национальная идентичность, а Византия. Преемство от Византии являлось легитимизацией России всемирно-исторической, выводимой напрямую от Христа. Византинизм Леонтьев а подразумевал монархизм, церковность, сословную иерархию.

Леонтьев, в противоречии со столбовой общественной линией русской мысли, акцентированной на теме равенства, был противником эгалитаризма. Соответственно, не принимался им и социализм, равно как и демократия. Геополитически он считал необходимым переориентироваться от участия в различных союзнических раскладах с европейскими государствами, которые являются имманентными врагами православия, к союзничеству с державами Востока. Целевой политический ориентир для него виделся в восстановлении Византии[211].

Опираясь на концепцию Н. Я. Данилевского о культурно-исторических типах, Леонтьев пересматривает сложившуюся в просветительской среде оценку степени развитости мировых культур. Универсальным критерием определяется сложность. Цветущая сложность рассматривалась им как апогей развития культурно-исторического типа, после чего происходило упрощение форм существования культуры и ее упадок. В этом отношении современная фаза развития Запада с материализмом и политической демократией переосмысливалась в качестве системной деградации. Высшим же уровнем развитости западного сообщества определялось средневековье, что в версии теории прогресса, напротив, являлось упадком. Деградирует, утрачивая «цветущую сложность», и Россия. Остановить происходящее разложение можно лишь через рецептуру – «заморозить».

Фундаментальной основой всеобщей деградации Леонтьев считал переход от теоцентризма на позиции антропоцентризма. Ориентир на человека подменил собой ориентир на Богочеловека. В результате устанавливается мораль человеческого блага, эвдемонизм. Духовное развитие человека, для которого как ориентир существовали прежде высшие Божественные идеалы, снимается с повестки общественных требований.

Путь прогресса в леонтьевской историосфской концепции был путем антихристианским. Деградация России могла, в понимании Леонтьева, привести к падению ее в самую бездну. Ее распад будет более фундаментальным и всеохватывающим, чем на Западе. А потому именно России суждено породить Антихриста. Вероятно, рассуждал писатель, он выйдет из среды российских евреев. «Без строгих и стройных ограничений, без нового и твердого расслоения общества, без всех возможных настойчивых и неустанных попыток к восстановлению расшатанного сословного строя нашего, – писал К. Н. Леонтьев, – русское общество, и без того довольно эгалитарное по привычкам, помчится еще быстрее всякого другого по смертному пути всесмешения и – кто знает? – подобно евреям, не ожидавшим, что из недр их выйдет Учитель Новой Веры, – и мы, неожиданно, лет через 100 каких-нибудь, из наших государственных недр, сперва бессословных, а потом бесцерковных или уже слабо церковных, – родим того самого антихриста, о котором говорит еп. Феофан, вместе с другими духовными писателями. Не надо забывать, что антихрист должен быть еврей, что нигде нет такого множества евреев, как в России, и что и до сих пор еще не замолкли у нас многие даже и русские голоса, желающие смешать с нами евреев посредством убийственной для нас равноправности. Покойный Аксаков тоже находил, что тот, кто способствует равноправности евреев в России, уготовляет путь антихристу. Я сам слышал от него эти слова. Замедление всеобщего предсмертного анархического и безбожного уравнения, по мнению еп. Феофана, необходимо для задержания прихода антихриста»[212].

Для удержания России от падения в бездну нужна была сильная царская власть. И эта власть должна была бы опираться не на развращаемое простонародье, а на сословную иерархию. Эгалитаризм и демократизация понимались Леонтьевым как инструменты строительства Антихристова режима.

Леонтьев мог бы, в принципе, стать основоположником альтернативного направления общественно-политической мысли России, но не стал. Византинизм в качестве политической теории не сформировался, что можно оценивать в качестве упущенного шанса.

«Повесть об Антихристе» В. С. Соловьева:

единение церквей перед угрозой зла

Одним из самых ярких художественных произведений, созданных по мотивам Апокалипсиса, стала «Повесть об Антихристе» В. С. Соловьева, являвшаяся частью написанного им в 1899 году философского сочинения «Три разговора о войне, прогрессе и конце человеческой истории». Через эсхатологический сюжет «Повести» философ развернул три ключевые идеи своего творчества – угрозу панмонголизма, критику толстовства и концепт христианского всеединства[213].

Сюжетная линия «Повести» начинается с политического пробуждения Востока, перекликающаяся с библейским сюжетом о народах Гога и Магога. Панмонголизм зародится в Японии, как идея азиатского единения против европейского доминирования. Занятая борьбой с исламом, Европа не сможет ему своевременно противостоять. Японцы приведут к власти в Китае вместо старой маньчжурской новую, японскую, династию. Выбирая между европеизацией и панмонголизмом, китайцы сделают выбор в пользу последнего. К империи богдыхана будет первоначально присоединен Индокитай. Далее азиатские войска вторгнутся в российскую Центральную Азию, введя в заблуждение русских, будто бы их войска собираются против Индии. Несмотря на героизм русских солдат, Россия, уступая численно врагу, падет под ударом азиатского нашествия. Далее настанет Германия. В союзе с богдыханом против немцев с запада выступят французы, желающие взять у тех реванш за прежние поражения. Однако после победы над Германией союзники богдыхану окажутся более не нужны, и он отдаст приказ перерезать французов. Франция падет вслед за Германией. Будет подготавливаемо богдыханом вторжение и в Англию, но англичане откупятся огромной денежной суммой.

Полстолетия продлится азиатское владычество. Наплыв азиатских рабочих в Европу усугубит социальный вопрос. Возникнет масштабный всеевропейский заговор, приведший к резне азиатов в Европе и разгрому азиатской армии на территории России. Остатки войск богдыхана уйдут вглубь Азии, и Европа вновь обретет свободу. Новой политической реальностью станет создание Соединенных Штатов Европы.

Критика Соловьевым Л. Н. Толстого найдет отражение в образе Антихриста, приходящего под личиной добра и мечтавшего о благоденствии всего человечества. Он был выдающимся человеком, спиритуалистом и вегетарианцем. Первоначально он признавал и добро в его христианском истолковании, и Бога, и Мессию, но непомерное себялюбие приводило его к отступлению от них. Постепенно он решил, что является новым Мессией, сыном Божьим. Сомнения в том, не ошибся ли он в отношении себя, приводят его к усиливающейся ненависти к Иисусу. Вначале он считал того своим предтечей, но далее противопоставляет себя ему. Тот, рассуждал он, принес в мир меч и раскол, а именно ему предначертано облагодетельствовать человечество. В минуты душевных колебаний он хотел обратиться за советом к Богу, но что-то удерживало его. Когда он попытался сброситься вниз с обрыва, невидимая сила удержала его. Явившаяся перед ним светящаяся фигура дала ему откровение, что он сын высшего существа, тогда как тот, другой, – Бог ненастоящий, и он не помог сыну своему на смертном одре. В обмен на обещание помощи сверхчеловек принял в себя дух существа. Соловьев показывал, таким образом, что Антихрист не сразу встал на путь дьявола, но деградировал шаг за шагом, приняв установку себялюбия.

Заключив конкордат с дьяволом, Антихрист был избран президентом Соединенных Штатов Европы, а далее был провозглашен и римским императором. К Европе присоединяются затем США. Римский император совершает походы на непокорных и становится мировым правителем. Им провозглашается наступление эры мира. Социальной доктриной новой империи становится всеобщее равенство при максимальном удовлетворении потребностей человека. Это было равенство всеобщей сытости. Материальное благоденствие и стабильность обеспечили Антихристу поддержку большинства человечества. Столица мировой империи была перенесена из Рима в Иерусалим.

Материализм потеряет свою популярность, но предельно сократится и численность христиан. Понимая, что народу нужны чудеса, Антихрист привлечет на службу мага Аполлония, сочетавшего восточные знания со знаниями новейших технических достижений. Привлечение мага вызвало определенные брожения среди христиан, и на четвертый год своего правления он созывает в Иерусалиме Вселенский собор.

В раскрытии событий на Вселенском соборе Соловьев представляет свою идею христианского всеединства и грядущего объединения церквей. Объединение церквей окажется возможным при изобличении абсолютного зла. Межцерковные распри окажутся несущественными, когда перед всем христианством встанет угроза власти Антихриста. Антихрист будет пытаться дать каждой из конфессий то, что составляет предмет ее чаяний. Себя же он будет позиционировать одновременно и католиком, и православным, и протестантом. Посулы императора привлекут большинство представителей собора от всех конфессий на его сторону. Оставшееся же меньшинство сплотится вокруг католического папы Петра II, православного старца Иоанна и протестантского пастора профессора теологии Пауля. Удивленный тем, что не все из христиан приняли его посулы, император задаст вопрос о причинах их неудовлетворенности. В. С. Соловьев следующим образом описывал изобличение Антихриста: «Грустным тоном обратился к ним император: «Что еще могу я сделать для вас? Странные люди! Чего вы от меня хотите? Я не знаю. Скажите же мне сами, вы, христиане, покинутые большинством своих братьев и вождей, осужденные народным чувством: что всего дороже для вас в христианстве?» Тут, как белая свеча, поднялся старец Иоанн и кротко отвечал: «Великий государь! Всею дороже для нас в христианстве сам Христос – Он Сам, а от Него все, ибо мы знаем, что в Нем обитает вся полнота Божества, телесно. Но и от тебя, государь, мы готовы принять всякое благо, если только в щедрой руке твоей опознаем святую руку Христову. И на вопрос твой: что можешь сделать для нас, – вот наш прямой ответ: исповедуй здесь теперь перед нами Иисуса Христа, Сына Божия, во плоти пришедшего, воскресшего и паки грядущего, – исповедуй Его, и мы с любовью примем тебя как истинного предтечу Его второго славного пришествия». Он замолчал и уставился взором в лицо императора. С тем делалось что-то недоброе. Внутри его поднялась адская буря… Старец Иоанн не сводил изумленных и испуганных глаз с лица безмолвного императора, и вдруг он в ужасе отпрянул и, обернувшись назад, сдавленным голосом крикнул: «Детушки, Антихрист!». Разоблачивший Антихриста Иоанн тут же был убит на месте магом. И тогда встал папа Петр II, подтверждая изобличение Иоанна и предавая Антихриста анафеме. Маг сейчас же поразил смертью и его. Оставшийся в живых профессор Пауль организовал сопротивление. У храма Воскресения Иоанн и Петр ожили, там же состоялось воссоединение церквей, которое противостояло объединению Антихриста. С шествием христиан с хоругвью к Божьей горе Синаю и прерывается изложение «Повести». Объединение церквей перед общей угрозой Антихриста – эта идея Соловьева сегодня в ситуации наступления глобальной антицивилизации приобретает особое значение.

Историософия Л. А. Тихомирова:

семь церквей Откровения Иоанна Богослова

Известный русский теоретик монархизма Лев Тихомиров использовал в качестве основы своих рассуждений о прошлом и будущем образ семи церквей из Откровения Иоанна Богослова. Сообщение Нового Завета о семи церковных общинах использовалось Тихомировым в качестве зашифрованной историософской схемы.

Первая эпоха Эфесская охватывала период апостольской пропаганды христианского учения. Верховным хранителем традиции откровения выступала иерусалимская община, рассеянная вследствие гонений Домициана в 91 году. К эфесскому периоду относится явление жены, облаченной в солнце, под которой разумеется церковь, и преследование ее Драконом, олицетворявшим конспирологические силы зла. Эфесская эпоха отражена в апокалиптических образах первой печати и победоносного белого всадника. В Новом Завете церкви воздается похвала за умение отличать истинных апостолов от шарлатанов и еретиков. Вместе с тем содержится упрек за то, что она «оставила первую любовь свою», истолковываемый Тихомировым как отступление от принципа равенства и общности имущества. Водворение «мерзости запустения» относится к разрушению Иерусалима в 130 году, когда император Адриан расправился с последними христианами в нем, переименовав город в Элию Капитолину, и воздвиг храм Юпитера на сакральном месте святилища Соломона. В действительности разрушение Иерусалима следовало датировать 135 годом до н. э.

Тихомиров представлял историю проекцией космологической борьбы спасителя и Дракона (= Сатаны). По приходу Мессии, в результате небесной борьбы, дьявол был низвержен на землю, где пытался уничтожить порождение жены, т. е. истинно верующих христиан. Следует отметить, что космогония Тихомирова зачастую противоречила ортодоксальной позиции христианской теологии, относящей, к примеру, низвержение дьявола не ко времени Христа, а к ветхозаветному сюжету о сотворении Адама. Спасаясь от Дракона, жена укрылась в пустыне, что дешифровывалось в качестве мира языческих народов. Змей пытался ее достичь и среди последних, пустив вдогонку реку, поглощенную землей. По интерпретации автора, это относится к нашествию варваров, которым, по конспирологическому замыслу темных сил, вменялось в задачу уничтожение церкви. Но земля, т. е. римский народ, поглотила воду, ассимилировав этнически и культурно варварских пришельцев. Обращает внимание хронологическое несоответствие событий, относимых исследователями к эфесскому периоду. Время разрушения Иерусалима, завершавшее эпоху, значительно отстояло от начала переселения народов. Тенденция пренебрежения фактом в пользу метафизического аспекта и концептуального универсализма в целом характерна для эсхатологической историософии[214].

Вторая эпоха – Смирнская, самим названием подчеркивала погребальный характер. Церковь была очищена от коррозии скверны огнем гонений. Снятие второй печати Апокалипсиса вызвал процесс истребления людьми друг друга. Евреи, выступающие сборищем сатанинским, орудием Дракона в борьбе против жены, инициировали посредством клеветы гонения римских властей на христиан. Характерно смещение автором периодов. Крупнейшие гонения Нерона и Домициана выходили за нижние рамки Смирнской эпохи. Последняя завершается, по схеме Тихомирова, правлением Константина Великого. Упоминаемые в Апокалипсисе люди в белых одеждах и с пальмовыми ветвями, пребывающие до второго пришествия у престола Господа, определяются автором жертвами репрессий данного периода[215].

Третья эпоха – Пергамская, характеризуется указанием о нахождении церкви на месте расположения «престола Сатаны», что служит ей извиняющим грехи обстоятельством. Тихомиров объяснял ветхозаветный рефрен обретением церковью статуса государственного института Римской империи. Упрек ей адресуется за присутствие еретических учений, которые все-таки преодолеваются коллективными усилиями «Вселенских соборов». Открытие третьей печати знаменует торжество сословного неравенства. В награду «побеждающему» Господь вручает «белый камень», на котором фиксируется тайная сила Библейского сообщения, что истолковывается дифференциацией христиан, не всякий из которых при государственном статусе церкви является истинно верующим. Апокалиптический эпизод о реке, пущенной Драконом вслед за женой, в равной мере может быть отнесен, по мысли Тихомирова, и к Смирнской эпохе. В данном случае под потоком воды подразумевается мусульманская агрессия. Ниспадение с небес великой звезды полынь, насытившей горечью третью часть вод, вызвав смерть многих, связывается автором с исторической миссией Мухаммеда. Верхняя граница эпохи датируется XIV веком, как и временем, применительно к которому возможно констатировать явное политическое торжество христианских государств над противниками[216].

Четвертая эпоха – Фиатирская, распространяется на период с XIII по XIV столетие и характеризуется значительными достижениями в христианской вере. Вместе с тем в ней обнаруживаются глубины сатанинские, связываемые Тихомировым веяниями возрождения и эзотерикой ордена тамплиеров. Четвертая ангельская труба, отмечающая помрачение третьей части солнца, луны и звезд, подразумевает еретическое прельщение трети высших чинов церкви. Новозаветное наставление предостерегает Фиатирскую церковь против различных новшеств, предвосхищая искажение откровения в период Реформации. Эпоху символизирует появление «коня бледного», всадник которого – «смерть» – ведет за собой умерщвления четвертой части земли мечом, голодом, мором, земным зверем. Историческая проекция предсказания имела проявление в эпидемии чумы, татарском нашествии, Столетней войне и т. п. Консервативные устои русской цивилизации обусловили более длительную протяженность Фиатирской эпохи в России, завершаемую в XIX веке. Примечательно, что, вопреки традиции отечественной историографии, Тихомиров не рассматривал Петровские реформы в качестве рубежа периодизации истории России[217].

Пятую эпоху, Сардийскую, Тихомиров определял в качестве современного ему исторического периода. Данное время характеризуют псевдохристианские формы, при имманентной антихристовой сущности. Лишь незначительная группа лиц в Сардике не осквернила одежд своих, за что Господь обещает их одеть святостью. В пятую эпоху суждено явиться жене Любодейке. Тихомиров понимал под последней Россию, запятнавшую себя прелюбодеянием, изменой служения Богу. Апокалипсисом предначертан суд над великой Блудницей и ее окружением – 12 царями-вассалами[218].

В шестую эпоху, Филадельфийскую, немногочисленные адепты христианской церкви будут вести героическое существование, сравнимое со временем репрессий Смирнского периода. Важнейшим историческим событием явится христианское обращение еврейского народа, служащего до того ведущей силой заговора Сатаны. Правда, Тихомиров уточнял, что христианами станут далеко не все евреи, а лишь избранные из них[219].

На седьмую эпоху, Лаодикскую, завершающую исторический процесс, выпадают события, связанные с приходом Антихриста и процедурой Страшного суда. Тихомиров предсказывал пришествие сына погибели на 1932 год. И то, что в 1933 году к власти в Германии пришел Адольф Гитлер, могло быть воспринято как подтверждение тихомировских пророчеств[220].

Сергей Нилус: эсхатология

как реализация заговора Синедриона

В эсхатологической историософии Сергея Нилуса, известного в связи с появлением Протоколов Сионских мудрецов, тема последних времен акцентировалась на заговоре еврейства, как квинтэссенции инфернальных сил. Сообразно со средневековой традицией, Антихрист отождествлялся с грядущим иудейским Машиахом. Заговор Сатаны, изменяя тактическое преломление форм в истории, сохранял антихристианскую сущность: «Христова Церковь, находясь в состоянии странствования на земле, в то же время пребывает и в состоянии непрестанной брани со своими врагами. Брань с иудейством и властным иудейским синедрионом кончилась падением неверного Израиля; но дух вражды его переселился в Рим. Подвигнув языческий мир со всеми его силами на борьбу с Церковью, исконный враг рода человеческого думал сокрушить и разрушить царство Божие, т. е. Церковь. Но силою Божиею, терпением святых сокрушилось и это оружие диавола: Христианство восторжествовало над языческим Римом и, вообще, над идолопоклонством. Когда истощились силы язычества в борьбе с Церковью, у врага было уже готово для продолжения борьбы оружие другое – это скопище различных еретиков и лжеучителей. От арианства до иконоборства, один за другим, являлись ересеначальники, возмущали мир в ней, колебали и увлекали за собою легкомысленных, простодушных, неискусных в вере людей. С окончанием времен вселенских соборов, восторжествовала Церковь и над этим врагом. Но и далее не обрела Церковь покоя: еретический Рим, Лютер – на Западе, жестокое изуверство поклонников лжепророка Магомета – на Востоке, ереси и расколы в русском государстве… Но вся эта брань ничто в сравнении с тою бранью, которую воздвигнет диавол на Христову Церковь, в последнее, пред Вторым Пришествием Христовым на землю для Суда, время, чрез антихриста. Итак, последний антихрист – определенное, единое лицо; он еще не пришел (придет), и в будущем его примут жиды, отвергнув Христа, они готовы принять Антихриста»[221].

Схема еврейской программы покорения земли изображалась конспирологом в виде эмблемы змеи, кусающей свой хвост, которая проецировалась на географическую карту мира. Голова представляла тайное еврейское правительство, туловище – народ иудейский. Хронологическая калька фиксировала этапы движения змея: 929 год до Р.Х. как начало осуществления плана, измышленного Соломоном и его советниками; 429 год до Р.Х. – проникновение в Грецию, где еврейство подтачивало величие и мощь страны во время правления Перикла; 69 год до Р.Х. – в Рим правления Августа, где змей пробыл 16 веков и положил начало финансово-политической мощи еврейства; 1558 год – в Мадрид Карла V; 1700 год – в Париж Людовика XV; 1814 год – в Лондон, куда он переместился после падения Наполеона; 1871 год – в Берлин после Франко-прусской войны; 1880 год – в Петербург. Далее змею предстоит проползти по указанному стрелками пути через Москву, Киев, Одессу, Константинополь и, наконец, замкнуть кольцо в Иерусалиме[222]. Впоследствии С. А. Нилус популяризировал ту же самую концепцию развития мировой истории. Обращает внимание вольное обращение с исторической хронологией: в 69 году до н. э. Август еще не пришел к власти, так же как и Людовик XV в 1700 году, а 429 год до н. э. и 1558 год являлись годами смерти Перикла и Карла V. Символическая проекция змея в качестве содержания всемирно-исторического процесса впоследствии приобрела распространенный характер среди конспирологов. Нилус уделял значительное внимание дешифровке конспирологической семиотики, интерпретируя пентаграмму в качестве символа Люцифера, а гексаграмму – Антихриста. Писатель эпатировал общественность, включая общину оптинских старцев, провозглашением наступления апокалиптических времен. По-видимому, на конструирование исторической концепции писателя оказали существенное влияние склонность к экзальтированному восприятию.

В воспоминаниях графа А.М. дю Шайла Нилус представлен патологически одержимым человеком: «Читал он все, что могло выразить эсхатологическое ожидание современного христианства; тут были сновидения митрополита Филарета, предсказания Преп. Серафима Саровского и каких-то католических святых, цитаты из энциклики папы Пия Х-го, и отрывки из сочинений Ибсена, В. С. Соловьева, Д. С. Мережковского и пр. Читал он очень долго, затем перешел к вещественным доказательствам, открыв сундук. В неописуемом беспорядке перемешались в нем воротнички, галоши, домашняя утварь, значки различных технических школ, даже вензель императрицы Александры Федоровны и орден Почетного Легиона. На всех этих предметах ему мерещилась «печать Антихриста» в виде либо одного треугольника, либо двух скрещенных. Не говоря уже про галоши фирмы «Треугольник», но соединение стилизованных начальных букв «А» и «θ», образующих вензель царствовавшей императрицы, как и пятиконечный крест Почетного Легиона, отражались в его воспаленном воображении как два скрещенных треугольника, являющихся, по его убеждению, знаком антихриста и печатью Сионских мудрецов. Достаточно было, чтобы какая-нибудь вещь носила фабричное клеймо, вызывающее даже отдаленное представление о треугольнике, чтобы она попала в его «музей». С возрастающим волнением и беспокойством, под влиянием мистического страха С. А. Нилус объяснил, что знак «грядущего сына беззакония» осквернил все, сияя в рисунках церковных облачений и даже в орнаментике на Запрестольном образе новой церкви в скиту… Было около полуночи. Взгляд, голос, сходные с рефлексами движения С.А. – все это создавало ощущение, что ходим мы на краю какой-то бездны, что еще немного, и разум его растворится в безумии»[223]. Правда, некоторые исследователи ставят под сомнение репрезентативность материалов дю Шайла. Но в представленной государю рецензии на издание Нилуса «Великое в малом» Н. В. Монаховым также подчеркивались черты болезненной экзальтации автора: «Нилус является представителем крайнего религиозного мистицизма. Основные мысли его рассказов, следующие: «Бог и Его враг диавол находятся в постоянной борьбе. Все, что ни происходит в жизни человека, зависит или от Господа Бога, или, по Его попущению, от диавола. Эти воззрения Нилуса проходят через все его рассказы и доводятся до крайних пределов. Такое обычное явление, как поломка колес у ямщицкого экипажа на пути его в Саровскую пустынь, он рассматривает, как покушение со стороны диавола помешать ему приехать в пустынь к началу богослужения, а появление тут же помещичьей тройки, доставившей его на ближайшую почтовую станцию – как акт заступничества за него со стороны Господа Бога. Так или подобно этому трактуется им и все события жизни человека»»[224].

Позиции крайне правых разделял ряд видных церковных иерархов: митрополит Московский Владимир (Богоявленский), Киевский – Флавиан, архиепископы: Волынский – Антоний (Храповицкий), Саратовский – Гермоген, Московский – Никон (Рождественский), епископ Таврический – Алексей. Олицетворением данного направления в церкви выступал Иоанн Кронштадский. Историософия указанных священников заключалась в синтезе эсхатологических ожиданий и теории заговора евреев, рассматриваемых как орудие Сатаны. Апофеозом церковной инициативы правых явилось прочтение 16 октября 1905 года во всех православных храмах Москвы проповеди, составленной Владимиром и викарием московской епархии Никоном: «Что нам делать в эти тревожные дни?», обличающей революционеров в качестве темной силы заговора: «О, если бы знали наши несчастные рабочие, кто ими руководит, кто подсылает к ним смутьянов – подстрекателей, то с ужасом отвернулись бы от них, как от гадин ядовитых, как от зачумленных животных! Ведь это – так называемые «социал-демократы», это – революционеры, давно отрекшиеся от Бога в делах своих, они отреклись, а может быть, и вовсе не знали веры христианской, поносят ее служителей, ее уставы, издеваются над ее святынями. Главное гнездо их за границей: они мечтают весь мир поработить себе; в своих тайных секретных протоколах они называют нас, христиан, прямо скотами, которым Бог дал, говорят они, образ человеческий только для того, чтобы им, якобы избранникам, не противно было пользоваться нашими услугами. С сатанинскою хитростью они ловят в свои сети людей легкомысленных, обещают им рай земной, но тщательно укрывают от них свои затаенные цели, свои преступные мечты. Обманув несчастного, они толкают его на самые ужасные преступления якобы ради общего блага и действительно обращают его в послушного раба. Они всячески стараются вытравить из души или, по крайней мере, извратить святое учение Христово… Вот каковы эти обманщики, изверги рода человеческого. Берегите же себя, возлюбленные братия, берегите себя и детей своих от этих льстецов, ради Бога, ради вашего вечного спасения берегитесь их»[225]. По оценке редакторов книги «Неизвестный Нилус», только своевременное издание Манифеста 17 октября воспрепятствовало вероятному эффекту проповеднической кампании[226].

С. А. Нилус противопоставлял шестиконечную звезду, как «печать тайны беззакония», кресту, являющемуся «печатью тайны благочестия» или «печатью дара духа святого». Связь гексаграммы с иудаизмом только подчеркивала ее антихристианскую онтологию. Согласно рисунку С. А. Нилуса, треугольник, обращенный вершиной вверх, окрашивался в темный цвет и обозначался как «альфа», вершиною вниз – имел светлую окраску и именовался «омега».

Идентичные треугольники в гностико-каббалистическом прочтении означали равенство сил Демиурга и Люцифера. Бог христиан, соответствующий триаглю, устремленному ввысь, изображался темным и потому олицетворял зло, а падший ангел, обращенный вниз, олицетворял светлое начало. Единство фигуры символизировало историческое торжество Люцифера. Последний, «омега», должен стать первым, «альфой», одержав победу над временно торжествующим Адонаи. Поэтому гексаграмма есть знак Антихриста. В ней зашифровано «число зверя» – 666: 6 сторон, 6 углов, 6 вершин. В нумерологической проекции на историю цифра 7 означает век настоящий, 8 – царство Духа святого, а 6 – ветхозаветное дохристианское время. Поэтому 6 выражает предполагаемое торжество иудаизма, построенное на отрицании исторической миссии Христа[227].

Основополагающей аксиомой масонской идеологии С. А. Нилус считал формулу, зашифрованную в криптограмме, именуемой им «Соломоновой печатью». В этой печати треугольники располагаются в обратной пропорции: светлый триагль Люцифера обращается вершиной к верху, а знак Демиурга – поверженным. Кроме того, светлый треугольник образует самостоятельную фигуру над звездой, подчеркивая торжество Дьявола. У подножия гексаграммы помещается крест Господень, заключенный в центр круга («озеро огненное»), символизируя попрание Демиурга. На обе фигуры возложено число p, означающее конец и завершение великого творения.

«Апокалипсис нашего времени» Василия Розанова:

эсхатологический неогностицизм

В качестве развертки Апокалипсиса воспринимал, в частности, революцию Василий Розанов. Написанные на злобу дня статьи были объединены им заглавием «Апокалипсис нашего времени»[228]. Сборник открывался рефлексией на катастрофический обвал государственности, обрушение царства и Священства. Происходит, полагал философ, не социальная или политическая революция, а именно Апокалипсис.

Василий Розанов не шел, впрочем, в общем русле православного эсхатологического дискурса. Его трактовка последних времен существенно отличалась от канонической христианской и походила, скорее, на неогностицизм. Розанов противопоставлял дух Апокалипсиса духу Евангелия. В Апокалипсисе, полагал он, предстает иной Бог, нежели в евангельских текстах. Противопоставлял Розанов также Бога-отца и Бога-сына, отрицая их единство и утверждая наличие между ними конфликта.

Эсхатологические «окна Овертона»

Д. С. Мережковского

Серебряный век стал временем дискурсивного подъема эсхатологической проблематики в русской культуре. Предпринимаются попытки нового осмысления образов Апокалипсиса, выходящие за рамки православной традиции. Осевое значение в этом дискурсе приобрела трилогия Д. С. Мережковского «Христос и Антихрист». Литературная роль трилогии состояла в создании особого типа философского романа[229].

Концепт Мережковского, проводимый в каждой из частей трилогии, можно считать еретическим. Писатель рассуждал о существовании двух религий: религии неба и религии земли, каждая из которых несла свою правду. Они исторически сталкивались друг с другом. Эти столкновения отразились в противостоянии мира языческого и мира христианского. Христианство в понимании Мережковского было религией неба, невозможной для применения в реальной земной жизни человека. Принятие христианства, полагал он, означало путь крайней аскезы, разрыва семейных уз, низвержения искусства. Персонифицированно конфликт религии неба и религии земли находил, сообразно с замыслом трилогии, выражение в противостоянии Христа и Антихриста. В первой части трилогии в роли Антихриста выступает Юлиан Отступник, пытавшийся восстановить язычество в Римской империи. Центральной фигурой второй части выступает Леонардо да Винчи, соединяющий в себе Христа и Антихриста. В третьей части, написанной под влиянием раскольничьей антипетровской литературы, Антихристом у Мережковского становится Петр I, тогда как роль Христа отводится царевичу Алексею. Реальный царевич, впрочем, был далек от глубокой христианской рефлексии, но художественный, а не исторический формат произведения Мережковского позволял менять семантику персонажей. Показательно, что церковь в третьей части трилогии служит не Христу, а Антихристу.

Мережковский ставил перед собой амбициозную задачу: соединить Христа и Антихриста как небесную и земную правду. Писатель исходно полагал, что оба они – две стороны одной медали. Надо, полагал Мережковский, соединить небо и землю, и это будет разрешением фундаментальных человеческих противоречий. Впрочем, уже в ходе работы над трилогией он приходит к пониманию, что соединить Христа и Антихриста невозможно. Отсутствие последовательности во взгляде на фундаментальный вопрос произведения привел к противоречиям между разными его частями. Это ставилось писателю в вину его критиками. Н. А. Бердяев обвинял Мережковского, что тот верит в Антихриста более, чем в Христа. И это злоупотребление обращения к Антихристу приводит писателя к тому, что тот перестает быть страшным и неприемлемым. Можно было бы в этом отношении сказать об открытии Мережковским «окон Овертона». И через эти «окна» вошел Антихрист. Вероятно, в этом пропуске и легитимизации Антихриста в русской культуре и состояло грехопадение Серебряного века.

Революция и Апокалипсис

В апокалипсическом ракурсе восприняла часть общественности события революции. В них, сообразно с эсхатологическим осмыслениям истории, был обнаружен заговор антихристианских сил. Скорость происходящего разрушения усиливала взгляд, что за всем происходящим стоят неземные силы. В 1917 году происходит системный катастрофический обвал государственности. «Русь, – делился своими впечатлениями от быстроты произошедшего Василий Розанов, – слиняла в два дня. Самое большое – в три… Не осталось Царства, не осталось Церкви, не осталось войска и не осталось рабочего класса. Что же осталось-то? Странным образом ничего». «Виноваты все мы, – объяснял произошедшее один из политических эмигрантов, – сам-то народ меньше всего. Виновата династия, которая наиболее присущий ей, казалось бы, монархический принцип позволила вывалять в навозе; виновата бюрократия, рабствовавшая и продажная; духовенство, забывшее Христа и обратившееся в рясофорных жандармов; школа, оскоплявшая молодые души; семья, развращавшая детей, интеллигенция, оплевывавшая Родину…»[230].

Иногда образ Антихриста проецировался на фигуру В. И. Ленина. Зло не явится само по себе, а придет под личиной добра, таким же образом, как под маской гуманизма осуществлял свой эксперимент Ленин. Если сложить посредством палочек или черт число 666 и фамилию «Ленин», то на их написание придется равное количество структурного материала[231].

Интересно, что, несмотря на попытки демонизировать образ Сталина в интеллигентских кругах (к примеру, предвозвестником князя тьмы Сталина считал Д. Андреев[232]), роль Антихриста оказалась к нему не приложима. Более того, в кулуарах Православной церкви ставился вопрос о канонизации И. В. Сталина в качестве святого.

Не могла в контексте апокалиптического восприятия Революции не быть затронута тема цареубийства. Цареубийство интерпретировалось, прежде всего, как акт антихристианский. «Убивая Русского Православного Царя – символически убивали законную, христианскую, национальную власть. Убивая Наследника – убивали и будущее России. Убивая вместе с Августейшей Семьей их верных слуг – убивали всесословное общенародное единение, к которому так стремилась всегда русская жизнь», – объяснял впоследствии суть екатеринбургских событий митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Иоанн (Снычев)[233]. В том, какая религиозная или квазирелигиозная доктрина противостояла христианству в символике убиения «помазанника Божия», взгляды расходились. Одни утверждали о существовании за ширмой большевизма некой оккультной неорелигиозной организации. Учение этой организации могло соотноситься с направлением, связанным с революционным богостроительством, перекликающимся увлечениями части большевистских и околобольшевистских интеллектуалов теософией и иными эзотерическими учениями. Утверждается о принадлежности к группе оккультистов главного, на уровне руководства государством, инициатора цареубийства Я. М. Свердлова[234]. Другие видели конфликт в противостоянии христианства и иудаизма. Вариацией этого же подхода являлся взгляд о заговоре некой, сложившейся будто бы на иудейской основе секты каббалистов[235]. Третьи утверждали, что за цареубийством стояла доктрина сатанизма и царь приносился в жертву культу Люцифера. Генезис сатанинского проекта выводился из древних гностико-еретических практик. Были и те, кто развивал тему заговора секуляристов-богоборцев. По аналогии с Великой Французской революцией, в которой казнь короля контекстуализировалась с формированием особой светской религии, выстраиваемой вокруг культа Высшего Разума, нечто подобное пытаются обнаружить и в российской революционной семиотике[236]. В информационном пространстве циркулирует, наконец, и тезис о причастности к цареубийству некой раскольнической секты, соотносимой с набирающим популярность концептом о раскольническо-сектантском факторе в Русской Революции.

Тема ритуальности цареубийства получила преимущественное развитие в правомонархическом спектре русской общественной мысли. Историки и исторические публицисты, защищавшие версию о ритуальном характере екатеринбургских событий, позиционировались чаще всего как сторонники православного монархизма. Такая идеологическая связанность объяснима сакрализованным восприятием фигуры императора и вытекающим из него отношением к убийству царя не только как к политическому деянию, но и как к вызову десакрализации. Положение о ритуальном характере убийства императора явилось одним из базовых элементов исторического сознания правого крыла первой войны эмиграции. Из русской эмигрантской среды это положение транслировалось в национал-консервативную литературу Запада, получив там также достаточно широкое распространение. В СССР концепт ритуальности цареубийства развивался в национал-патриотическом сегменте диссидентского движения. В постсоветский период такая жесткая идеологическая привязанность размывается, хотя по-прежнему ядром генерирования дискурса о ритуальном характере убийства царской семьи выступают авторы, позиционирующиеся в качестве приверженцев православного традиционализма.

Философия культурного заката

После революции религиозное направление эсхатологического дискурса было перенесено в среду русского зарубежья. В СССР получило развитие направление секулярной, или квазирелигиозной, эсхатологии. Прежняя эсхатологическая матрица излагалась теперь языком передовой науки, что не отменяло ее хилиастических оснований.

Эсхатологические искания русского зарубежья также развивались в вариантах нетрадиционных истолкований апокалипсических образов. Примером такого рода истолкования может быть рассмотрено эссе историка и публициста, представителя второй волны русской эмиграции, Николая Ульянова «Шестая печать». Эссе было опубликовано в 1965 году в альманахе «Воздушные пути» и соотносилось в большей степени с контекстом эпохи, нежели с религиозной традицией эсхатологии. После открытия шестой печати, земля, согласно Откровению Иоанна Богослова, должна быть потрясена природными катаклизмами. В изложении Ульянова, напротив, реализуется некатастрофический сценарий Апокалипсиса. Автор рассуждал о конце истории, но ни как о вмешательстве потусторонних сил, а как о бытовом явлении, капитуляции высокой культуры перед серостью и ординарностью. Это позволило рецензенту, американскому культурологу А. Р. Небольсину, проводя некоторые параллели, констатировать: «Н. И. Ульянов охвачен неким беспокойством. Он духовно близок Флоберу, жестоко карающему обывателя в «Саламбо», он не признает «поэзии пошлости»… Его выступление против лавочной осторожности духовной буржуазии напоминают мне свободолюбивое ницшеанство Шестова, и барство Леонтьева и Бердяева. Последний любил воевать против ползучего эмпиризма, т. е. того цинизма, который все сводит к низшему, все объясняет снизу, все нивелирует»[237]. К приведенному Небольсиным ряду можно было бы добавить, несмотря на все их различие, Вл. Соловьева, Х. Ортега-и-Гассета, О. Шпенглера, на которых у Ульянова содержались непосредственные ссылки. Правда, А. Р. Небольсин, так же как и другой рецензент, С. С. Оболенский, не верил искренности ульяновской эсхатологии: это лишь предостережение, плач Иеремии, в нем тайная надежда на спасение, по выражению Небольсина, «веселый пессимизм»[238].

Когда Ульянов предложил эссе «Шестая печать» редактору «Воздушных путей» Р. Н. Гринбергу, тот был в полном недоумении. Гибель мира? Уж не из страха ли перед негритянской революцией и китайским нашествием, о которых там тоже шла речь?! Но прошло лишь несколько лет, и обе эти угрозы уже не воспринимались в качестве фантастики. Столкновение на Даманском и других приграничных с СССР участках, пропаганда воинствующего маоизма, «хунвэйбиновщина» актуализировали тему китайского нашествия. Реальным вызовом оказалась и перспектива негритянской революции. Шестидесятые годы стали временем особо активных волнений цветного населения в США. Американская молодежь перенесла в молодежную моду элементы африканской культуры, распространилось движение битников, белый писатель Дж. Керуак романтизировал образ черного бунтаря. На все это и отреагировал Ульянов, усмотрев в обозначенных тенденциях предзнаменование гибели белой цивилизации. «Мы, – диагностировал Ульянов, – последнее поколение, способное чувствовать ужас надвигающегося конца. Следующие за нами будут гибнуть, но не будут знать, что гибнут. Конец мира станет для них бытовым явлением. …В поразительно короткий срок развязана дикость цветных континентов и уничтожены все доктрины Монро, ограждавшие цивилизацию от нашествий. Если Андрею Белому только «предносился» образ Бандиугу Диара, украшенного ожерельем из зубов убитых европейцев, то до нас явственно донесся из Конго запах жареного мяса белых людей. Не далек день, когда наших женщин начнут линчевать за отказ выходить замуж за негров. Не в знак ли покорности неизбежности судьбе, он уже сейчас превращаются в негритянок, папуасок, в монголок? Штаны в обтяжку, мужская сорочка навыпуск, вздыбленная шевелюра, это ли не костюм для встречи жениха полуденного? Современная политика – единственный в мировой истории образец разоружения сильного перед слабым, высшего перед низшим, культурного перед варваром. Мы живем в летаргическом сне, видим, как нас кладут в гроб, зарывают в землю, но не можем ни пальцем пошевелить, ни слова вымолвить»[239].

Понятно, что к христианской традиции истолкования Апокалипсиса все это имело слабое отношение. Скорее, можно было бы говорить о развитии направления «философии заката»[240].

Антихристы – от Гитлера до Горбачева

Не могла быть обойдена в апокалипсической тематике фигура А. Гитлера. В связи с распространением фашизма Г. Федотов обнаруживает современную тенденцию в том, что зло перестает выступать под личиной добра, а выходит на историческую сцену в своем зверином обличии: «Противник, «антихрист», который еще силен, перестал носить маску гуманизма, т. е. человеческого добра. Враждебная христианству цивилизация становится антигуманистической, бесчеловечной. То мировоззрение, которое стояло перед Соловьевым как несокрушимая стена, уже обветшало»[241]. Но Антихрист есть лжемессия, выдающий себя за Христа, возможно, поэтому откровенно антихристианский культ Гитлера не позволил его трактовать как Антихристов. Даже Д. С. Мережковский, обнаруживавший Антихриста в широком спектре исторических персонажей, начиная от Л. да Винчи и заканчивая Николаем I, Гитлера к данному ряду не относил[242].

Порою, прежде всего под влиянием ницшеанства, тема Антихриста переносилась из сферы историософской в психологическую, как дионисийское, антихристово начало в природе человека. Антихристами объявляли себя Н. А. Клюев и А. Н. Скрябин, а каракозовец А. К. Маликов создал секту человекобогов (как антитезу христианскому богочеловеку), активным деятелем которой являлся, в частности, Н. В. Чайковский[243]. Одной из последних известных исторических персонификаций Антихриста стал М. С. Горбачев. «Отметина» на челе генерального секретаря расценивалась как Антихристов знак, накладываемый при вступлении неофита в организацию сатанинского толка[244]. В историософской мысли постсоветской России приход Антихриста связывается с утверждением мондиалистской модели, унификации американской системы ценностей, долларовой фетишизацией, складыванием общества «новых кочевников» и т. п.

* * *

Таким образом, каждая эпоха в развитии русской историософии создавала своего Антихриста, имевшего мало общего со Зверем из Откровения Иоанна Богослова. Тому было предначертано прийти из Вавилонии после тысячелетнего царства Христа и утвердить свой престол в Иерусалиме. Русские мыслители, переживавшие апокалипсическое предание как личную драму, связывали сюжет об Антихристе с российским континуумом. России предписывалось либо победить Антихриста, либо его породить, либо и то и другое. Но важно, что фактически на каждом этапе развития Русь / Россия противостояла Антихристу, приходящему в разных обличиях.