О проблеме существования инфляционного навеса говорить начали задолго до «павловской реформы». В стране существовало огромное количество «замороженных» денег, то есть 80–85 млрд не работали, а в различных формах находилось в банках, мешках, под матрасами. И в основном их владельцами были дельцы теневого бизнеса или кооператоры. Чтобы понять, насколько острой была проблема, скажем, что объём наличности, находящейся в обороте, был плюс-минус 100 млрд рублей.

Усугублялась ситуация тем, что товарами и эти средства были обеспечены далеко не полностью. Их было примерно на 50 млрд, причём в них включались и малоходовые товары (какие-нибудь ковры, устаревшая мебель и т. д.).

О проведении в России денежной реформы настойчиво стали говорить ещё в середине 1989 года. Обосновывали её необходимость, тем, что в стране скапливаются значительные доходы кооператоров, арендаторов, людей, занимающихся индивидуальной трудовой деятельностью и теневиков. В. С. Павлов влияния на экономику «подпольных миллионеров» очень опасался.

Павлов В. С.: «Мне приходилось слышать такое мнение: решение Павлова относительно обмена крупных купюр будто бы созрело скоропалительно, когда он уже стал премьер-министром. Чепуха! Во-первых, сам по себе обмен купюр был лишь малой частью задуманной денежной реформы, а во-вторых, “эмбриональная!’ подготовка реформы началась ещё в 1986 году. А в 1989 году она шла уже полным ходом»[197].

М. С. Горбачёв об этих тревогах своего министра финансов знал. Ещё в 1989 году начальник Гознака принёс Павлову эскизные образцы, его удовлетворившие, тот сложил их в небольшой чемоданчик и пешком отправился к президенту – через улицу Куйбышева, из Минфина в ЦК КПСС.

К этому процессу были подключены также председатель правления Госбанка СССР В. В. Геращенко и его первый заместитель А. В. Войлуков – лучший в СССР специалист по денежному обращению – он к тому моменту уже 30 лет занимался денежной наличностью.

Из советской статистики очень трудно было определить, где концентрируются наличные деньги. По балансам было понятно, какое количество проходит через Государственный банк, где проверялась каждая купюра. При этом выявляется небольшой объём фальшивых и старых ассигнаций. Но вне оборота находилось достаточно большое количество «бесконтрольных» денег. Где они: под матрасами, закопаны в трёхлитровых банках или просто пропали? Никто не знал.

Щербаков В. И.: «К тому же в то время уже активно работали кооперативы, в их распоряжении оказывались большие суммы наличности, вообще редко попадавшие в Госбанк. Через кооперативы относительно легко было бы ввести в оборот и фальшивые купюры. Существовали и другие каналы вброса. Система уже пошла вразнос, начиналась массовая коррупция, таможенная служба была очень слаба и не могла бы надёжно воспрепятствовать ввозу даже эшелона денег».

О подготовке денежной реформы в 1989–1890 годах В. С. Павлов рассказывал так: «Втроём, запершись в кабинете министра финансов, мы и решали весьма сложную задачу, требовавшую соответствующих математических расчётов: определяли общую потребность в купюрах и покупюрный состав новых денег. Эта задача усложнялась тем, что одновременно надо было обеспечивать текущее денежное обращение, а потому приходилось учитывать режимы загрузки фабрик по производству старых дензнаков. Но Войлуков, руководя соответствующей службой в Госбанке, блестяще с этими расчётами справился. Он же, Войлуков, сидя в моём кабинете, от руки написал докладную записку на имя Рыжкова, разумеется, за моей подписью, о том, что проведение денежной реформы необходимо ускорить. Докладная была написана в единственном экземпляре, на пишущей машинке не перепечатывалась, и в таком рукописном виде я передал её лично председателю Совета министров. Это произошло ещё в мае 1990 года. И хотя Рыжков никак не возразил на мои устные разъяснения, всё же непомерно затягивал решение вопроса»[198].

Валентин Сергеевич упорно напоминал Николаю Ивановичу о необходимости решать поставленный вопрос, однако «добиться от него вразумительного ответа так и не смог». Тогда Войлуков подготовил новую рукописную докладную записку, но уже на имя Горбачёва. Её Павлов передал через Рыжкова президенту. По словам министра, «Николай Иванович, видимо, этого и ждал».

Павлов В. С.: «Как я узнал позднее, Рыжков всё же снял с докладной записки на имя Горбачёва ксерокопию, что, на мой взгляд опытного финансиста-государственника, было непозволительным. Утечка важнейшей стратегической информации о планах проведения денежной реформы могла наделать немало бед и принести огромный ущерб стране. О таких планах на подготовительном этапе положено знать лишь высшим руководителям страны, а технические работники – секретари, машинистки, референты обязаны оставаться в стороне. Денежная реформа – слишком серьёзное, крупное дело, она готовится в глубочайшей тайне. Поэтому, кстати, мы с Войлуковым уничтожили тот экземпляр докладной записки, который был написан на имя Рыжкова и который я у него взял, чтобы переадресовать документ Президенту СССР» [199].

Утечка всё же произошла, выяснилось, что Горбачёв передал записку своему помощнику Н.Я. Петракову.

Павлов В. С.: «В первый момент я даже опешил. И понял, что неписаный кодекс особой финансовой секретности, который с дореволюционных времён из поколения в поколение передаётся людьми, работающими с государственными финансами, значительно строже, чем правила, бытовавшие в партийной среде времён Горбачёва. Дело, разумеется, не в самом Петракове, который, надо сказать, поддержал мою идею, стал её сторонником. Но, учитывая особую специфику такого крупнейшего общегосударственного мероприятия, как подготовка и проведение денежной реформы, бумаги, написанные от руки в единственном экземпляре, не передают помощникам. Тем более копий с них не снимают. Я, например, и жене ничего не говорил о возможной денежной реформе. Своих даже близких помощников я “держал” на большом расстоянии от этого вопроса, хотя никогда не сомневался в их подлинно финансистском умении хранить государственные секреты»[200].

А Горбачёв, как стало известно Павлову, снял с его докладной записки несколько копий, причём делали их технические работники Аппарата Президента.

Дополнительная утечка произошла на Гознаке, на двух фабриках – Пермской и Московской, где изготавливали купюры достоинством 50 и 100 рублей. Предвидя общий рост цен, выпуск мелких бумажных купюр не предполагался, их планировалось, как в настоящее время чеканить в виде монет.

Н.И. Рыжков рассказывает, что летом 1990 года ему записка министра финансов В. С. Павлова была передана от Горбачёва. И тогдашнее правительство решительно высказывалось против идеи денежной реформы.

Но министр финансов аргументировал необходимость этой акции тем, что крупные купюры в больших количествах находятся за рубежом. Кроме того, именно в них обычно хранились «теневые деньги». В качестве доказательства приводился факт, что стоимость 50- и 100-рублёвых купюр на чёрном рынке была на 10 % выше номинала.

Получив документ, Николай Иванович, по его словам, запросил Главное таможенное управление: какие купюры уходят нелегально за рубеж? Ему ответили, что наиболее популярны 10-рублёвые.

Позднее председатель правительства так объяснял свою пассивность.

Рыжков Н.И.: «Я понимал, что в той, до крайности накалённой политической атмосфере такая одновременная акция вызовет крайне негативную реакцию в стране. Если уж требуется заменить какие-либо купюры, то надо это делать как полагается: оповестить людей о том, что выпускаются новые купюры вместо старых, и в такой-то определённый срок они будут действовать равноценно. Поэтому я без какого-либо энтузиазма воспринял это предложение, и ничего делать не собирался»[201].

В августе 1990 года Рыжкову позвонил отдыхающий в Крыму президент и спросил, какова судьба предложения Павлова. Николай Иванович ответил уклончиво.

Рыжков Н.И.: «Я сказал ему, что вопрос чрезвычайно серьёзный, и его следует основательно проанализировать, обсудить и не надо сейчас форсировать его. По приезде из отпуска он снова стал напоминать мне об этом. <…> Я снова отказался сделать такой шаг, так как в это время страна становилась всё более неуправляемой и никто толком не знал, как и по каким правилам придётся жить в наступающем 1991 году»[202].

По версии В. В. Геращенко, был ещё один участник этого процесса – председатель Госплана, член Политбюро ЦК КПСС Ю. Д. Маслюков. Именно в его кабинете Виктор Владимирович в середине 1990 года узнал от В. С. Павлова о готовящемся обмене.

На встрече Валентин Сергеевич, по словам банкира, сказал: «Ребята, сейчас очень много денег появилось в обращении. И у нас есть сведения, что много среди них фальшивых. Да и вообще средства всё больше концентрируются у людей из серой экономики. Недавно был задержан капитан дальнего плавания с пачками купюр в гознаковских упаковках».

Щербаков В. И.: «Необходимость обмена была продиктована не только желанием проверить точки концентрации капиталов по стране. Безусловно, важно было узнать, как реально меняются направления и потоки движения денег в новой рыночной среде, какие факторы на этот процесс реально воздействуют. Но были веские причины и другого плана. Но о них никто широко не заявлял.

А дело было в том, что практически одновременно сразу несколько разведслужб СССР независимо друг от друга информировали главу правительства и лично президента, что для дополнительной дестабилизации обстановки в нескольких сопредельных странах и сепаратистски настроенных районах Закавказья заготовлен большой объём фальшивых купюр и следует ожидать их вброса. Таможенные органы, МВД докладывали об участившихся случаях задержания больших партий фальшивых купюр номиналом 50 и 100 рублей. Любое ответственное правительство обязано было реагировать на подобную информацию. Реагировали на неё и мы.

К слову, уже в 1993 году, когда в России прошла замена советских купюр на российские, в прессе неоднократно появлялась информация о том, что на Кавказе, в частности в Грузии, а также в Польше и прибалтийских странах обнаружены хранилища фальшивых 100-рублёвых советских купюр старого образца на общую сумму около 5 млрд долларов, что по тем временам убило бы еле живое денежное обращение, а с ним угробило бы и всю экономику СССР. Плюс в 1991 году шёл откровенный захват отечественного финансового рынка, так называемая валютная интервенция, долларизация экономики. Сегодня, соглашаясь с критикой неудовлетворительной организации обмена, признать ошибочность и тем более глупость всей операции я не могу».

Министр финансов был уверен, что за рубежом находятся более 10 млрд рублей.

Валентин Сергеевич впоследствии показывал своему другу Владимиру Ивановичу несколько докладных записок КГБ, где утверждалось, что на одном из заводов украдена специальная бумага, на которой были отпечатаны 100-рублёвые купюры на сумму 10–15 млрд рублей (тогда это были космические деньги), и этот объём денег был подготовлен к вбросу в страну с целью резко усилить инфляцию и дезорганизовать управление экономикой.

Щербаков В. И.: «Мы действительно получали много информации от спецслужб и таможни, что наши западные “партнёры” серьёзно готовятся к объявлению в СССР приватизации. Для этого было вывезено из страны огромное количество денег, в основном в купюрах 50 и 100 рублей. К тому же были созданы фабрики по изготовлению фальшивых советских купюр.

Через три года я в польской прессе читал, что у них были найдены склады, на которых находилось примерно 5 млрд фальшивых долларов США и несчётное количество советских рублей».

«И тогда я понял, – сказал Павлов Щербакову, – что единственный способ предотвратить эту акцию – просто заменить эти купюры на сторублёвки другого образца, а потом уже разбираться, откуда фальшивые деньги появились, где они осели и были ли вообще».

Геращенко В. В.: «На это Войлуков заметил: “Чепуха всё это, выдумки КГБ! Хотя фальшивых денег стало действительно больше, в страну разрешили ввоз различного копировального оборудования, даже без регистрации, вот и пошли подделки! В глубинке, на рынке они даже проходят”. Центральный банк всегда вёл подробный статистический учёт денег, выпускаемых в обращение и возвращающихся через кассу. Да, выезд в соцстраны Восточной Европы стал почти свободным, сфера обращения рубля из-за этого расширилась. Всё это соответствовало нормальному процессу товарного обмена и нечего было огород городить! Но нашу аргументацию не приняли. Сказали: “Чёрт с вами, давайте проведём обмен, проверим, кто из нас прав”. Получился своего рода профессиональный спор…»

Войлуков тогда проинформировал «заговорщиков», что в тот момент в печати были новые купюры, как раз нужного достоинства. Такого же вида, но более защищённые. На них было не 7, а 9 защитных знаков. К Новому году можно было провести замену.

Геращенко В. В.: «Но великий экономист Маслюков (он ведь скорее инженер, хотя и весьма разумный) спрашивает: “А как быть с купюрой в 25рублей?”Войлуков даже руками замахал: “Не-е-ет! Ни в коем случае её менять нельзя – это у нас самая распространённая банкнота!” Мы бы в этом случае просто захлебнулись при проведении обмена в жёсткие планируемые сроки. “Хотя и обмен больших купюр мало что даст!”– добавил он».

Тем временем печатание новых денег шло полным ходом. Купюры печатали и складировали. Цены к тому времени росли, потребность в денежной массе увеличилась.

Пока печатали эти купюры, слухов не было совсем. Наконец, от руки Войлуковым была написана записка с предложением вечером в понедельник, 21 января, объявить в телевизионных новостях об обмене денег. О ней в Госбанке знали четыре человека – В. В. Геращенко, А. В. Войлуков и два его заместителя – Александр Васильевич Юров и Зоя Александровна Петрова.

Обмен предлагалось провести за три дня, имея в виду, что у Госбанка будут в запасе пятница и суббота. В эти дни планировалось выдать зарплату уже новыми деньгами. Специально было подгадало, что в эти дни больше всего выдавалось зарплат.

Щербаков В. И.: «Короткий срок обмена (три дня) был установлен исключительно для того, чтобы заставить владельцев крупных капиталов “выйти на поверхность”. Это позволяло раскрыть и уровень коррупции, и схему движения товара, и регионы, где деньги осели. Если же операцию растянуть во времени, она оказывалась фактически бессмысленной. Можно было успеть спокойно сбросить все деньги частями, и они растворятся по территории. Когда же давалось только три дня, основная масса купюр шла бы двумя каналами: или через обмен, если деньги приобретены законно, или путём приобретения дорогих вещей, что тоже помогало избавиться от “левых” денег, но они всплывали в товарообороте конкретных торговых точек и регионов».

Геращенко В. В.: «Всё это перед Новым годом согласовали с Рыжковым, объяснили ему порядок действий. Потом передали текст “перестроечнику”Михаилу Сергеевичу. И вот где-то там записка была распечатана в нескольких экземплярах. В аппарате ЦК решили, что неудобно Генеральному секретарю подавать пятистраничную бумагу, написанную от руки, – так произошла утечка информации.

О скрытности операции говорит и такой факт: об обмене денег не знал даже первый заместитель председателя правления Госбанка В. Н. Куликов. Во вторник утром он обратился к нам с Войлуковым возмущённо: “Ну и бл…и вы! Я получил ордер на “Волгу”. Только снял деньги со счёта! И куда я сейчас с ними пойду?!” Надо сказать, что речь его была ещё более эмоциональная. Для таких “обманутых” коллег нам пришлось даже открыть специальную кассу, что, кстати, никак не противоречило общим правилам обмена денег».

В такую же историю попал наш герой – Владимир Иванович Щербаков, отправившийся в дни обмена в командировку в Швейцарию. После выступления на Всемирном Давосском форуме ему задали вопрос: «Чем вызван обмен денег в СССР?» Не осведомлённый в происходящем на родине член правительства ответил, как его информировал лично премьер-министр: «Никакого обмена денег не предвидится». Тогда организаторы форума вывели на большой экран телевизионный канал, по которому передают сообщение ТАСС: «В СССР объявлен обмен сторублёвых купюр». И показали хронику: драки в Москве и Питере в очередях.

Щербаков В. И.: «Даже мне, как близкому другу, Павлов ничего не сказал, не предупредил. Перед отлётом в Давос, ночью во время очередной нашей совместной прогулки, я напрямую спросил у Павлова: “Обмен будет?” Как-никак, я был его заместителем, отвечал за всю экономику, кому, как не мне, полагалось быть в курсе предполагаемых решений по такому важному вопросу. Однако Павлов заверил, что ничего подобного не планируется.

Но реформа ведь распространялась на нас и в чисто житейском плане. В результате обмена я попал в щекотливую ситуацию: ещё в должности министра финансов Валентин Сергеевич покупал себе “Волгу” и у него не хватало денег, чтобы оплатить покупку. Следует сказать, что все расчёты физических лиц в СССР производились за наличные: банковские карты тогда отсутствовали как класс, первая чековая книжка тоже появилась уже в новой России в 1992 году. Так что министр ты или нет, позаботься о том, чтобы прийти за покупкой с нужным количеством купюр в кошельке.

Я при переезде в Москву свои “Жигули” продал, а новую машину брать не собирался. Павлов и попросил взаймы с последующей отдачей. Буквально за неделю-другую до нашего ночного разговора он мне этот долг вернул. Не помню уже, сколько там было, но сумма немаленькая – три или четыре тысячи рублей. Потому я и сказал тогда на прогулке: “Имей в виду: уезжаю, а деньги на работе в сейфе лежат, даже жена их взять не сможет. Если обмен всё-таки будет, сам потом пойдёшь за меня в очереди стоять и их менять”. Посмеялись, он заверил, что беспокоиться не о чем, всё, мол, будет нормально. С тем я и улетел.

Вернувшись в Москву, в весьма эмоциональной форме пересказываю этот эпизод Валентину. А он в ответ: “Володя, ты же понимаешь, есть дела, о которых я не мог рассказать даже тебе, несмотря на нашу дружбу и служебные отношения”. А потом добавил: “Я от руки написал докладную записку президенту и тот от руки написал “Согласен”. Поэтому говорить больше не о чем”.

С тех пор есть у меня был маленький “зуб” и на Виктора Геращенко. Он общался со мной по много раз на дню, отчитывался передо мной, но даже намёка не дал, что готовится такое серьёзное дело».

Но всё же удержать секретность операции не удавалось Кое-что периодически просачивалось и не только в виде неоправданных слухов. Был случай, когда инкассаторы перевозили новые купюры в денежное хранилище в Настасьинский переулок, в них врезалась другая машина. Когда открывали заднюю дверцу, вывалился один из ящиков с деньгами и разбился. Инкассаторы могли лицезреть перевозимый товар. Новые 100-рублёвки были похожи на прежние купюры, но всё-таки отличались.

О режиме строгой секретности говорит и А. В. Войлуков.

Войлуков А. В.: «Как-то поздно ночью, часов в 12, возвращаюсь домой, вдруг звонок в машину: “С вами будет говорить товарищ Крючков”. Соединяют. “Слушай, Арнольд, а что если нам поменять в этих указаниях то-то и то-то?”– спрашивает тогдашний глава КГБ. Я отвечаю: “Я ничего обсуждать не буду, у меня телефон не защищён”. – “А что же ты ездишь с незащищённым телефоном?” – удивляется Крючков и продолжает говорить. Я ему: “Прекратите, я сейчас вернусь на Лубянку или Неглинную, и продолжим разговор”.

А утечка информации произошла так. Надзирающий прокурор Гознака на Пермской фабрике увидел новые купюры и разболтал секрет, появились заметки в печати, началась паника. Я позвонил Павлову и предложил ложиться на дно и отложить операцию на 7 января. Так и сделали, дав соответствующее опровержение. Перед назначенным сроком Горбачёв заявил, что он занят, и просил перенести обмен ещё на неделю.

Прямо перед проведением обмена Геращенко предложил послать в наиболее важные регионы (Белоруссию, Украину, среднеазиатские республики и др.) зампредов правления Госбанка для контроля за проведением мероприятия. Следовало придумать приемлемое объяснение для одновременной посылки в командировки большого числа начальников. Объяснили всё какой-то специальной проверкой, толи проведения расчётов, то ли по кредитной практике. 22 января, во вторник, собрали всех зампредов и объявили, что вылетать им следует в тот же день. И вот в среду звонит И. В. Левчук и пеняет мне: “Арнольд, ты что делаешь? У меня в сейфе деньги лежат!” За ним из Таджикистана звонит Ю.А. Хомацкий, жалуется: “Уменя заначка от жены в сейфе лежит, что, не мог сказать?”

Не сказал я ничего и своей жене. Единственное, что позволил себе сделать, посоветовал ей накануне обмена при покупке какой-то вещи использовать крупные купюры.

Накануне обмена, часов в 8 вечера, Павлов собрал своих замов, доклад делал Геращенко, меня оставили в приёмной ждать. Помню, бежит опаздывающий С. А. Ситарян, спрашивает, зачем собрали, я ответил: “Скоро сам узнаешь!” Вышел после совещания Степан Арамаисович, дуется: “Не мог намекнуть, сберкассы уже закрылись”».

Так что В. И. Щербаков оказался не единственным обиженным.

Щербаков В. И.: «Новый Кабмин едва успел начать работать, как под ним взорвалась бомба, известная всем как “павловская денежная реформа”. При том, что на самом деле не было никакой “конфискационной денежной реформы” и “замораживания вкладов”. Те, кто говорит об этом, лгут. В действительности была проведена замена крупных купюр старого образца на новые. Однако с точки зрения организации обмена действительно сделано всё было не лучшим образом. Не были готовы полностью и не были отпечатаны в нужном количестве купюры. И готовые купюры не успели развезти, и, самое главное, не провели нужной обработки населения, чтобы люди морально были готовы к готовящимся изменениям. И, самое главное, такого жуткого организованного сопротивления мы не ожидали».

22 января 1991 года Указом Президента СССР М. С. Горбачёва обращение 50- и 100-рублёвых купюр образца 1961 года прекратилось. Реформа началась.

Председатель Центрального банка РСФСР Г. Г. Матюхин, по его словам, о реформе узнал в 9 часов вечера, хождение же старых купюр отменялось с 12 часов ночи того же дня.

На плановый период обмена купюр (примерно 3–4 недели) движение крупных сумм по счетам ограничивалось, но никакой конфискации при этом не проводилось. Все суммы, лежавшие в банках, сохранялись в целости, зарплаты повсеместно выдавались новыми купюрами.

Тем не менее в Москве в первый день обмена у сберегательных касс скопились большие очереди.

Павлов В. С.: «Эти кадры, не жалея экранного времени, без конца прокручивало телевидение. При этом никто не говорил правду о том, почему возникли очереди. Более того, целенаправленными потоками лилась дезинформация: обмен денег, мол, плохо организован Минфином и Госбанком, в очередях насмерть давят старушек. Хотя в действительности на самом деле виновником создания очередей был не кто иной, как тогдашний мэр Москвы Г. Попов – лично! До 14 часов он проводил совещания и консультации с российским правительством: приступать к обмену или нет?

В московских банках-то для московских же сберкасс было заготовлено новых купюр более чем достаточно. Но ДемРоссия и сам Г. Попов пытались всеми способами сорвать проведение обмена.

Всё же в целом сорвать обмен денег, к счастью, не удалось. Хотя в Москве по указанным причинам и возникли некоторые трудности для населения, но исключительно – в первый день»[203].

Щербаков В. И.: «Оппозиционная демократическая общественность, в первую очередь, российская в лице Ельцина, Силаева, Матюхина и других деятелей не разрешали в крупных городах открывать сберкассы до 14:00. В то время, как народ стал собираться у их дверей с 9 утра.

Более того, были вывешены объявления, что купюры сегодня не будут меняться. Несложно представить, что творилось у банков.

Это была специальная, хорошо продуманная диверсия. Саботаж.

Проблему усугубляло и то, что не был создан товарный запас, который бы снял напряжение. Хотя мы для крупных городов и гнали большое количество продовольствия (соль, сахар, хлеб, мука, крупа) и немного промтоваров, что удалось добыть. С полок в этот момент сметали всё. В Средней Азии средняя выручка маленького сельского магазина годами составляла несколько сотен рублей в день, а тут вдруг они стали сдавать по миллиону рублей и всё в крупных купюрах».

По словам В. С. Павлова, из-за утечки информации из президентской канцелярии ускользнуть от обмена удалось некоторым теневым структурам. Однако к обмену не были предъявлены купюры на общую сумму свыше 12 млрд рублей. Это и были деньги, изъятые у теневого бизнеса. Следует учесть, что в тот период на руках у населения, то есть в денежном обращении находилось всего лишь 96 млрд рублей.

Щербаков В. И.: «Ещё примерно 20 с небольшим млрд скопились в виде заявлений на обмен. Может быть, мы поступили не очень корректно к их держателям, но с точки зрения экономики и финансов это было оправдано – работала комиссия медленно и выполнила свои обязательства только через месяц. Таким образом, почти 30 % налички нам удалось во время обмена убрать.

Были тщательно закрыты границы. Таким образом, государство не разнесли».

У председателя правления Госбанка менее оптимистичная оценка итогов того обмена. Он отчитался, что к 26 января, когда истёк срок обмена, в отделения Госбанка поступили купюры на сумму чуть больше 40 млрд рублей, а всего к этому времени в обороте их находилось на сумму 48,199 млрд рублей. Таким образом, в результате обмена удалось «сэкономить» немногим более 8 млрд рублей.

Что касается 50- и 100-рублёвых купюр, находящихся за рубежом, то их, как сообщил Кабинету министров Геращенко, осталось на сумму всего около 0,5 млрд рублей. Павлов возразил, что, по его оценкам, эта сумма составляет около 7 млрд рублей, однако Геращенко отказался подтвердить эти данные[204].

Геращенко В. В.: «Те, кто столкнулся с необходимостью обмена большого количества купюр, в основном нашли выходы из трудного положения. Вечером в понедельник на Центральном телеграфе образовались большие очереди. Люди, в основном представители кавказских республик, отправляли сами себе денежные переводы старыми купюрами. Московские рестораны, особенно привокзальные, наторговали на такие суммы, как будто истратили в этот день несколько месячных запасов продуктов. Парк культуры и отдыха в Кишинёве продал пятидесятикопеечных билетов на огромную сумму – столько людей парк не вместит, даже если они вплотную друг к другу встанут! Так что кто хотел, лазейки нашёл. И экономический результат от этой акции был небольшой!»

С ним соглашался В. С. Павлов, рассказывая, что руководство ряда маленьких магазинчиков, товарооборот которых обычно составлял пять-шесть тысяч рублей в день, к обмену вдруг предъявляли дневную выручку в несколько миллионов! При этом вся почему-то одними сторублёвыми купюрами!

А. В. Войлуков рассказывал, что в день объявления обмена, часов в 11 вечера, ему позвонил офицер охраны и сказал, что с ним хочет поговорить какой-то иностранец. Арнольд Васильевич вышел в вестибюль и спросил, чем он может помочь. И получил ответ: «У меня с собой два кейса с деньгами – один из них достанется вам, если вы обменяете купюры из другого». «Майор, – обратился принципиальный зампредседателя правления Госбанка к охране, – гони его». Дипломатическая машина уехала с полными кейсами.

Председатель Центрального банка РСФСР Г. Г. Матюхин описывает свою работу патетично.

Матюхин Г. Г.: «Мы справились со свалившимся на нас грузом. И надо отдать должное простым банковским труженикам и особенно труженицам, которые без сна и отдыха, часто до обмороков, крови на пальцах работали по приёму старых денег и выдаче новых.

Когда я доложил на Президиуме Верховного Совета России о результатах этой работы, о том, что благодаря такому героизму нам удалось избежать социальных потрясений и беспорядков, меня просто не поняли».

Георгий Гаврилович подтверждает факты саботажа со стороны российского и московского руководства проведения обмена денег.

Матюхин Г. Г.: «Президиум вёл Ельцин (тогда председатель Верховного Совета), который в конце моего доклада резко высказался в мой адрес, обвинив меня в политической слепоте. “Вы почему старались выполнить указания, вместо того чтобы проявить сопротивление?”– спросил он гневно, подзуживаемый Бурбулисом. “Раз вы знаете, как надо было делать, так сами и делайте!”– ответил я, положил тезисы своего выступления и ушёл.

Ельцину, видимо, как раз нужны были такие беспорядки, чтобы на их волне нанести очередной удар по союзным властям».

Владимир Иванович уверен, что никакой серьёзной паники в стране не было бы, если бы оппозиция и пресса не подняли искусственный ажиотаж: одни – организацией митингов и антиправительственных выступлений, другие – путём телевизионных передач и газетных публикаций.

Щербаков В. И.: «Они создали сенсацию, а потом показывали длинные очереди и падающих в обморок людей. Всё делалось для того, чтобы опорочить акцию, создать из этой чисто фискальной операции политическое действо. Следует признать: им это удалось.

Продумано всё было заранее. Ждали часа икс передвижные телевизионные станции, были расписаны точки, откуда в течение считаных часов развернётся прямая трансляция на весь мир репортажей о том, как обездоленные (собственным правительством обворованные) советские люди пытаются вернуть себе хоть какие-то (заработанные честным и непосильным трудом) гроши».

А правила обмена были весьма демократичными. Крупные суммы менялись прямо по месту работы, через общественные комиссии.

Обменивали сразу до 10 тыс. рублей. В те времена это была стоимость хорошего автомобиля. Если человек хорошо зарабатывал, то об этом всем было известно и никаких проблем не возникало. Более крупные суммы проходили через такие же комиссии в районах. При этом никаких справок о заработной плате не требовалось.

Те, кто приносил для обмена много старых, выводившихся из обращения банкнот или сдавал их после установленного срока, должны были лишь объяснить причины опоздания и источники получения таких наличных доходов. Впрочем, если у кого-то оказалось 500 тыс. рублей, которые человек в советское время нормальным путём заработать не мог в принципе, ему трудно было объяснить, откуда взялась такая сумма, из какой «тумбочки». Не все захотели это делать.

Щербаков В. И.: «Хотя и в таком случае привлечь к ответственности, покарать, наказать никого нельзя было. Я спросил как-то Павлова, что можно сделать, если человек придёт менять подозрительно большую сумму и скажет, что на улице нашёл или на чердаке, в наследство от бабушки получил? И будет стоять на своём. Он хмыкнул, сказал, что это “хороший вопрос” и от темы ушёл.

Комиссии из депутатов на местах, принимавшие решения об обмене для подобных граждан, не имели полномочий даже проверить уплату налогов с больших или подозрительных сумм. Так что даже с “левыми” деньгами советскому человеку в реальности ничего не грозило, кроме нервотрёпки.

А вот для фальшивомонетчиков обмен купюр действительно создал большие трудности.

Таким образом, история о “конфискации” – не более чем умело раскрученная пропагандистская придумка наших политических противников».

Горбачёв, желая показать себя с самой лучшей стороны, уже во вторник объявил, что продлевает обмен до пятницы. В среду утром прошёл слух, что будут менять и 25-рублёвые купюры. В. В. Геращенко вызвал в Госбанк телевидение и официально заявил: «25-рублёвые купюры обмениваться не будут!» Корреспондент его тогда спросил: «А чем вы это можете доказать?» И Виктор Владимирович только что прилетевший из Саудовской Аравии, где выбивал из шейхов кредит в 4 млрд долларов, обещанный за неучастие в иракской войне, ляпнул (по его словам): «Руки даю на отсечение, что не будет обмена четвертных билетов!» Ему запомнился рассказ министра финансов СА о том, что когда ловят жулика, то отрубают ему руку. Этот средневековый ритуал у Геращенко всплыл в памяти, когда он давал интервью.

Геращенко В. В.: «Журналисты потом переделали мои слова, как им удобнее, и пошла ходить легенда, что я обещал, что не будет обмена денег вообще. Такого неграмотного заявления я не мог сделать, тем более на третий день происходившего обмена!»

Газета «Коммерсантъ» (28.01.1991) отметила, что процесс обмена денег проходил довольно спокойно. Средний же размер заявляемых к обмену сумм практически во всех районах не превышал 2 тыс. рублей.

«О заявлении Павлова, 19 февраля 1991 года. Большой шум в мире и в стране произвело на днях провокационное интервью Павлова газете “Труд”, в котором он в сенсационном духе сообщил об имевшем якобы место заговоре западных банков, направленном на денежную интервенцию и дезорганизацию денежного обращения в СССР, и что, дескать, операция по обмену крупных купюр едва успела предотвратить этот заговор»[205].

Позднее В. С. Павлов на ленинградском Кировском заводе пошёл по цехам. Там неожиданно его обступили представители Движения «ДемРоссия», они «исступлённо – не преувеличиваю – кричали», будто обмен денег обобрал бедные слои населения.

Павлов В. С.: «Пришлось вступить в полемику. Обратился прямо ко всем присутствовавшим, а вокруг собралось свыше сотни человек: “Мужики, поднимите руку, кто из вас пострадал от обмена? Кто не обменял деньги? Если такие найдутся, расплачусь с ними немедленно! Здесь же, из своего кармана”.

Ни одна рука, естественно, не поднялась» [206].

Щербаков В. И.: «Справедлива ли реформа была к населению? Зависит от того, о ком мы говорим. Если имеем в виду людей, работающих на заводах, на фабриках, в сельском хозяйстве, на государственных учреждениях, то никто не пострадал ни на одну копейку.

Во всяком случае мне до сих пор так и не удалось никого встретить из таких пострадавших». Впрочем, даже один из главных реализаторов этого обмена А. В. Войлуков не был уверен в его необходимости. Он так и не поверил в готовящиеся денежную интервенцию и подрыв экономической безопасности страны. Арнольд Васильевич называл размер денежной массы, которая не была предъявлена для обмена – 6 млрд рублей. Половина из них были средствами теневых общаков. За границей могло остаться ещё 1 млрд, ну полтора миллиарда. Следует сказать, что руководство КГБ рассчитывало получить сумму в 22–24 млрд.

Скептическое отношение к результатам изъятия из оборота теневых денег и у В. И. Щербакова. Более того, он уверен, что с политической точки зрения советские власти сильно проиграли, дав возможность всем, кто стоял в оппозиции к союзному Центру и Правительству СССР, быстро объединиться и заработать солидный политический капитал. Однако…

Щербаков В. И.: «Если с помощью реформы действительно удалось предотвратить диверсию и вброс фальшивых миллиардов, тогда это стоило делать даже с такими политическими последствиями. Затягивать решение было опасно. Товарооборот был ужасным, денежный оборот тоже: страна сидела и без товаров, и без денег. Если бы в этой обстановке кто-то на самом деле вбросил огромные суммы фальшивок, взрыв был бы очень сильным. Может быть, как раз такими действиями Павлов его предотвратил.

Если же опасность была преувеличена или её не было вовсе, мы вышли из той истории с чистым негативом. Полной информации на этот счёт у меня до сих пор нет, мне были известны только рапорты КГБ, написанные очень грамотно. Под теми, что я видел, стояла личная подпись Владимира Крючкова. Его опасения находили подтверждение и по линии Главного разведывательного управления (ГРУ) Генштаба. Не думаю, что там работали люди, желавшие блефовать ради обострения обстановки. Хотя на КГБ тогда и “вешали всех собак”, глупых людей в организации не было. Просчитать политические последствия такой провокационной акции они могли довольно быстро, и сами не пошли бы на провокацию. Полагаю, всё же, что серьёзные основания для тревоги всё-таки были.

В результате обменной операции правительство получило некоторые новые знания механизма, каналов движения денег и их географического распределения, яснее стали точки развития коррупции, что тоже не следует сбрасывать со счетов. Жаль, что этой важной информацией мы не успели воспользоваться. Повторю: не могу сказать, что эта акция была спонтанной и ошибочной. Даже если нам не удалось понять, действительно ли что-то реальное стояло за тревожными сообщениями КГБ и ГРУ.

Что совершенно очевидно: в результате был очень сильно подорван авторитет правительства и лично Валентина Павлова. Не погрешу против истины, если скажу, что с 21 часа 22 января 1991 года, когда в программе “Время” по телевидению был зачитан указ Горбачёва об изъятии из обращения и обмене 50- и 100-рублёвых банкнот образца 1961 года, реально начался обратный отсчёт времени до отставки Кабинета министров.

Нас бы свергли даже без августовских событий. Большинство населения страны, а тем более политический истеблишмент, уже считали нас политическими трупами. Мы с Павловым и сами, войдя в Кабинет министров в такой сложной политической и экономической обстановке, понимали, что работать доведётся недолго, часто говорили об этом в личных беседах. Расходились лишь во времени: Валентин считал, что у нас максимум год, я по молодости думал, что года два продержимся».

Повод для сдачи своего премьер-министра у Президента СССР был найден.

Горбачёв М. С.: «Пытаясь найти оправдание для этой в общем-то бесплодной, но хлёсткой операции, премьер в середине февраля в интервью газете “Труд” в сенсационном духе сообщил о якобы имевшем место заговоре западных банков, направленном на дезорганизацию денежного обращения в СССР.

На первых порах я всячески поддерживал самостоятельность и решительность Павлова, брал его под защиту. Но уже тогда у меня стали закрадываться сомнения относительно его профессионализма. В дальнейшем я всё больше убеждался, что здесь допущена ошибка. Ни по кругозору, ни по глубине понимания вопросов, ни даже по профессиональным качествам Павлов не подходил для этой роли, особенно в сложной и противоречивой обстановке, которая складывалась в 1991 году»[207].