Было так рано, что и птицы еще не проснулись, и тусклый серый свет, что лился с неба, увеличивал и превращал в смутное все, на что ни гляди, а всякий предмет обертывал в холод и сизый мрак.

Бекфола, бредя по темным переходам, радовалась, что, не считая стражей, ничто живое еще не пробудилось, и недолгое время ей еще можно двигаться без всякой оглядки. Радовалась она и передышке, что позволит ей обустроиться дома и облечься спокойствием, какое женщины чуют в родимых стенах, когда видят вокруг пожитки, которые женская сущность, присвоив, делает чуть ли не частью себя. Отлученная от своих принадлежностей, никакая женщина не будет покойна, сердце не будет на месте, пусть ум ее и задействован, но под открытым небом или в чужом доме она — не тот знающий, ловкий человек, каким делается, стоит ей лишь завидеть свое хозяйство в порядке, а домашние приспособления — под рукой.

Бекфола толкнула дверь в королевскую опочивальню и бесшумно вошла. Затем тихо села в кресло и вгляделась в спавшего владыку, изготовившись размышлять, с чем подойти к нему, когда он проснется, какие сведения поднести, спроси он о чем-либо или же укори.

«Я сама укорю его, — думала она. — Скажу ему, что он плохой муж, и тем ошеломлю его, и он забудет про все, кроме собственной тревоги и возмущения».

Но в тот миг король поднял голову с подушки и по-доброму глянул на нее. Сердце забилось, и она собралась сразу и громко заговорить, прежде чем сможет он составить вопрос. Но король сказал первым, и то, что он произнес, изумило ее так, что все объяснения и упреки, какими трепетал у нее язык, вмиг слетели с него, и оставалось ей лишь глазеть на короля оторопело, онемело.

— Ну, родное сердце, — сказал король, — решила ли ты доделать то дело?

— Я… я!.. — запинаясь, проговорила Бекфола.

— Вот правда, не время для дел, — продолжил король, — ни единая птица из птиц не слетела с ветвей, и, — продолжил он угрожающе, — свет таков, что ты бы и не разглядела то дело, даже на нем споткнувшись.

— Я… — пыхтела Бекфола, — я…

— Воскресное странствие, — продолжал владыка, — всем известное скверное дело. Никакого добра от него. Заберешь свои платья и венцы завтра. А в такой час мудрый бросает дела летучим мышам, да лупатым совам, да прочим созданьям с глазищами, что рыщут во тьме и вынюхивают. Возвращайся к теплой постели, милая женщина, а в дорогу пустишься утром.

И уж такой груз тревоги пал с сердца Бекфолы, что тут же послушалась она сказанного, и уж такая оторопь овладела ею, что не смогла она даже подумать или сказать хоть слово о чем угодно.

Но все-таки одна мысль пришла ей на ум, когда растянулась она в теплом сумраке: Кривтанн, сын Айда, ждет ее прямо сейчас на Клуань да Хайлех — и подумала она о юноше том как о чуде и о нелепости, а то, что ждет он ее, трогало Бекфолу не более, чем если б овца поджидала ее — или куст у дороги.

Бекфола уснула.