Близился вечер, и фении решили больше в тот день не Охотиться. Собак высвистали к ноге, и начался спокойный поход домой. Ибо мужчины спокойно шагают вечером, каким бы ни был их дневной шаг, а собаки перенимают настрой у хозяев. Так шли они в вечер, пронизанный золотыми столпами, нежный оттенками, но тут вдруг выскочила из укрытия лань, и весь покой улетучился с этим прыжком: мужчины завопили, собаки залаяли, и началась яростная погоня.

Погоню Фюн любил во всякий час, и они с Браном и Школаном обогнали прочих людей и собак из отряда, и ничего не осталось в прозрачном мире, кроме Фюна, двух псов да гибкой прекрасной лани. Ну и валун-другой, между которыми неслись они или через них перемахивали; да одинокое дерево, что дремало безмолвно, красиво по-над тропой, да заросли, что сгущали милую тень, как улей сгущает мед, да шорох травы, что тянулась бескрайне, шевелилась, струилась, качалась под ветром непрестанными мерными волнами.

И в самый безумный миг Фюн хранил осмотрительность — вот и теперь, пусть и мчал во весь дух, все равно размышлял. Движения своих псов он знал все до единого, всякую дрожь, поворот головы, навостри пес ухо или хвост — все едино. Но в этой погоне какие бы знаки ни подавали псы, хозяин не понимал их.

Никогда не видал он в них такого пыла. Едва ль не полностью увлеклись они этой погоней, но не скулили в раже, не косились на Фюна, ожидая слова поддержки, на какое он всегда был готов, когда б ни просили собаки.

Они на него посматривали, но понять этот взгляд он не мог. Был в тех глубоких глазах и вопрос, и утверждение, и Фюн не понимал, ни что это за вопрос, ни что псы пытаются сообщить. То одна, то другая собака поворачивала голову на бегу и глазела — не на Фюна, а куда-то в даль позади, за обширную пышную равнину, где исчезли их товарищи по охоте.

— Высматривают остальных псов, — заметил Фюн. — Однако не лают! Голос, Бран! — крикнул он. — Позови их, Школан!

Тут они поглядели на него, и взгляд их Фюн не понял — и никогда прежде в погоне не видел такого. Не подавали голос, не звали, а лишь накрывали молчанье молчаньем, прыть — прытью, покуда стройные серые тела не превратились в узел и выхлест движения.

Фюн изумлялся.

— Не желают они, чтоб другие собаки услышали или догнали, — пробормотал он, задумался, что там такое творится у собак в головах.

«Лань бежит хорошо, — продолжил он думать. — Что такое, Бран, сердце мое? За ней, Школан! Чу, бегите, любимые!»

«Вот бежит да пока щадит зверя, — мыслил ум Фюна. — Не во всю прыть несется она, не в полпрыти. Перегонит и Брана», — яростно думал он.

Мчали они по гладкой долине, размеренно, ловко, стремительно, и тут внезапно лань замерла и легла на траву — и легла со спокойствием зверя, что не боится, привольно, как тот, кто не спешит.

— Вот так перемена, — сказал Фюн, уставившись на нее в изумлении. — Не запыхалась, — продолжил он. — С чего же легла?

Но Бран и Школан не остановились, а прибавили дюйм-другой к своим вытянутым ловким телам и добрались до лани.

— Простая добыча, — с сожалением молвил Фюн. — Догнали! — воскликнул он.

Но вновь изумился, ибо псы не терзали. Скакали, играли вокруг лани, лизали ей морду и тыкались восторженными носами ей в шею.

Фюн подошел. Копье опустил в кулаке для удара, острый нож — в ножнах, но ни копье, ни нож не применил он, ибо лань и борзые разыгрались вокруг него, и лань была с ним нежна, как собаки: когда б ни тыкался бархатный нос в ладонь ему, оказывалось — не реже собачьих, — что это нос лани.

С этой веселой ватагой явился он к обширному Аллену в Лейнстере, и народ удивился, увидев, что псы, лань и вожак пришли к ним, но нет никого из охотников.

Когда же и остальные добрались до дома, вожак рассказал о погоне, и все согласились, что лань убивать нельзя, ее надо оставить и хорошенько беречь, пусть она будет любимицей фениев. Но кое-кто, знавший происхождение Брана, подумал, что, как и Бран, эта лань — из сидов.