Все желания преходящи, кроме одного, зато оно держится вечно. Фюн, помимо всех прочих желаний, имел одно постоянное: за мудрость готов он был куда угодно двинуться и что угодно отдать; в поисках мудрости подался он в места, где Финегас²² жил на берегу вод Бойн. Но из страха перед кланом Морна Фюн свое прозвище не упоминал. Звался на том пути Демне[9].

Мы мудреем, задавая вопросы, и даже если не получаем ответа, мудреем все равно: у складного вопроса ответ едет на закорках, как раковина у улитки. Фюн задавал всякий вопрос, какой только приходил на ум, а его наставник — поэт и почтенный человек — на все отвечал, и не в меру терпения своего, ибо терпение его было безмерно, а в меру способностей.

— Почему живешь ты на берегу реки? — Таков был один вопрос.

— Потому что стих есть откровение, и лишь у кромки бегущей воды поэзия открывается уму.

— Сколько ты здесь? — Следующий вопрос.

— Семь лет, — ответил поэт.

— Долгое это время, — задумчиво произнес Фюн.

— Ради стиха я бы ждал и вдвое дольше, — сказал невозмутимый бард.

— Наловил ли хороших стихов? — спросил Фюн.

— Наловил тех, каким сам гожусь, — ответил добрый учитель. — Никому не по силам поймать больше этого, ибо готовность человека — мера его.

— Так же хорош ли твой улов стихов подле Шаннона, Шура или у милой Ан-Лифи?

— Все это славные реки. — Таков был ответ. — Все они — при славных богах.

— Но почему выбрал ты эту реку из всех?

Финегас улыбнулся ученику.

— Что хочешь тебе расскажу, — отозвался он, — расскажу и про это.

Фюн сел у ног доброго учителя, руки его рассеянно перебирали высокую траву, и слушал он, развесив уши.

— Было мне предречение, — начал Финегас. — Один многомудрый предсказал мне, что выловлю я Лосося Знания²³ в водах Бойн.

— И что тогда? — увлеченно спросил Фюн.

— Тогда я обрету Полное Знание.

— А дальше? — не унимался юнец.

— Что же может быть дальше? — отбрил поэт.

— В смысле, что бы ты сделал с Полным Знанием?

— Веский вопрос, — с улыбкой заметил Финегас. — Я бы ответил тебе, владей я Полным Знанием, — но не прежде. Что стал бы ты делать, мой милый?

— Я сочинил бы стихотворение, — воскликнул Фюн.

— Я тоже так думаю, — сказал поэт, — так было б и надо.

В благодарность за наставления Фюн взялся прислуживать учителю в доме его и, возясь по хозяйству — нося воду, разжигая огонь и укладывая тростник на пол и на лежанки, — раздумывал над всем, чему поэт его научил, и мыслил о законах метра, лукавстве слов и о нужде в ясном, отважном уме. Но и в тысяче собственных мыслей помнил он о Лососе Знания столь же ярко, как и наставник его. Фюн уже преклонялся пред наставником за ученость его, поэтический дар и по сотне других причин; но, глядя на Финегаса как на предреченного поглотителя Лосося Знания, Фюн преклонялся пред ним едва ль не за гранью меры. Само собой, наставника он и любил при этом не меньше — за его неколебимую милость, за терпение и за готовность вразумлять — и за это уменье.

— Я многому у тебя набрался, милый наставник, — благодарно промолвил Фюн.

— Все, что есть у меня, — твое, коли способен ты взять, — ответил поэт, — ибо все, что в силах ты взять, — тебе можно, но не более. Бери потому в обе руки.

— Может, ты поймаешь лосося, пока я рядом, — с надеждой рассуждал юнец. — Великое же будет событие! — Ис восторгом вперялся Фюн вдаль, над травами, в грезах, какие ведомы мальчишескому уму.

— Будем о том молиться, — пылко ответил Финегас.

— Вот в чем вопрос, — продолжил Фюн. — Как этот лосось набирает мудрость во плоть себе?

— Над тайным омутом в тайном месте нависает орешник. Орехи Знания падают со Священного Куста в омут, плавают в нем, и лосось ловит их ртом и съедает.

— Было б едва ли не проще, — предположил юнец, — найти Священный Орешник и съесть те орехи прямо с куста.

— Не очень-то просто²⁴, — сказал поэт, — но все равно не так: этот куст можно найти, лишь зная о нем, а знание это можно добыть, лишь съев орехи, а орехи можно добыть, лишь съев лосося.

— Дождемся лосося, — промолвил Фюн в ярой решимости.