Кортасар любил фотографию (среди его наследия мы встретим не одно прямое и пылкое признание в этой любви), и все же, мне кажется, его книги живут не смертоносной меткостью фотоснимка, а стихией живой речи. Дело не только в том, что кортасаровская проза чаще всего роздана голосам героев, хотя и это черта, согласимся, характернейшая. Но тут ведь и реплики «автора» – не столько нейтральный фон, на котором рельефнее выступает «чужая» речь, сколько еще один голос среди множества голосов. Потому и по-настоящему чужих среди них для Кортасара, прислушаемся, нет, а один из ведущих мотивов у него – метаморфоза, превращение в другого (второго, третьего…), буквальное перехватывание слов у него с губ. Перед нами, вокруг нас, наконец, в нас самих – неостановимое движение языка, звучащая здесь и сейчас, ни на миг не умолкающая речь. Начинаясь с любой, самой непредсказуемой точки и круто, без подступов, разворачиваясь опять-таки в самую непредвосхитимую сторону, рассказ у Кортасара вместе с тем как будто не может остановиться. Больше того, не хочет закончиться.

Рискну предположить, что это качество поэтическое. Кортасар дебютировал стихами и хотя в дальнейшем не аттестовал себя поэтом, но стихотворный (всегдашняя опечатка – стиховторный) способ организации речи сохранил. Смысл в поэзии прирастает по вертикали, как она и записывается: отсюда ее свойство замедлять, останавливать, переворачивать, а то и вовсе отключать время. Проза же движется сюжетом, расчетливо хронометрируя линейное действие и неумолимо торопя к концу. Два этих начала постоянно борются в кортасаровской прозе. Вероятно, поэтому его романы – всегда «модели для сборки», где хитроумно перетасованы начала и концы. И, может быть, поэтому его рассказы так часто завершаются гибелью: рассказчик здесь отводит неизбежную кончину от себя, передавая ее героям. Он, можно сказать, репетирует собственную смерть – конец рассказа, – транспонируя ее в уход героя и тем самым еще раз спасаясь от самоубийства. Так выжил Гёте, убив Вертера.

Речь у Кортасара – Шахерезада: ей, под угрозой казни, просто нельзя заканчиваться. Зато она как будто бы всегда в начале, а потому необычна и неожиданна (название одной из посмертных книг писателя можно перевести и так – «Неожиданные бумаги»[136]). Поразительно, что новые книги писателя, которого нет с нами уже больше четверти века, выходят и выходят и его работа все не прекращается. Не зря же героиня одной из печатаемых здесь новелл многозначительно, едва ли не пророчески роняет: «Стоит мне начать говорить…»