Судя по числам, которые изучал Борис с особой тщательностью, жизнь в России должна была бы давно остановиться и умереть. Скорее всего, так бы и случилось, если бы Россия не рождала таких людей, как Борис.

Он был важнее статистических чисел. Хотя он никогда не вел себя важным. В нем была скрытая пружина огромной силы. Внешне Борис был едва заметен. С юности. В невзрачных свитерках.

Мы с ним учились пять лет в одной группе, и я настолько включился в его вечное существование, с сигаретой, со хмыканьем, с растерянной улыбкой (хотя он мог и осадить любого противника), что не поверил, что он умер. Так нельзя поверить в то, что сгорел дом, в котором ты жил много лет. Смерть сверстника уничтожает тебя самого. Пустое место не обживается вновь. Борис был хорошим поэтом, но, словно этого недостаточно, он стал уникальным переводчиком, и, словно этого тоже недостаточно, он стал просветителем. В его тихом голосе сочеталось несочетаемое: отчаяние и надежда. Он предрек победу беды еще в 1996 году, но у беды был свой инкубационный период, во время которого мы виделись нерегулярно, но почти всегда совпадали по ощущениям. Наконец старые одногруппники решили обменяться номерами телефонов, чтобы возобновить диалог, но вместо диалога случилось необратимое. Бориса не стало.

Россия живет, потому что Борис отдал ей свою жизнь. Но сколько она проживет, не знает никто, ни цифры, ни числа.