Летом кукурузный лабиринт выглядел совершенно иначе, и я всегда сторонился его. Но сейчас я должен был двигаться, чтобы не уснуть, и еще мне нужна была мудрость, которую могла ниспослать Оршан. Я знал, что, если устану бродить по полям или пойму, что делаю что-то не то, всегда могу вернуться в святилище. Его было хорошо видно отовсюду, и ничто не могло помешать моему возвращению.

– Не бойся, Келехар, – пробормотал я себе под нос, – иди, пройди лабиринт.

Я осторожно переступил границу кукурузного поля и пошел вперед, держась линии гладких молочно-белых камешков, окаймлявших широкую полосу утоптанной земли.

Я шел медленно, понимая, что спешкой могу оскорбить Оршан. Кроме того, торопиться было некуда. Линия белых камешков постоянно петляла, но я упорно шагал вперед, не сводя с нее взгляда, хотя время от времени мне приходилось поднимать голову и смотреть на поля, чтобы унять головокружение. Я не был знаком с ритуалами медитации, принятыми у служителей Оршан, и через какое-то время поймал себя на том, что вполголоса повторяю древнюю молитву, обращенную к Улису. В этой молитве содержалась просьба о душевном спокойствии, о мире и тишине. Она тоже, если можно так выразиться, петляла вокруг строчки «сила в спокойствии, а спокойствие в силе».

Конечно, я понимал, что значит «сила в спокойствии». И мне казалось, что фраза «спокойствие в силе» означает, что если ты силен, то в случае необходимости сможешь заставить себя успокоиться. Но сейчас, бродя по кукурузному лабиринту, я стал думать иначе.

Утверждение «спокойствие в силе» означало, что верующий обязан найти в себе силы сохранять душевный покой, какие бы испытания ему ни выпадали. Следует быть спокойным – мирным, – даже если ты силен, нельзя оскорблять и угнетать других, не стоит искать ссор. Это значило, сурово сказал я себе, что не следовало раздражаться на других за то, чего они не сделали. За то, что не смогли помочь.

Я никогда не смог бы заставить себя сказать это вслух в разговоре с кем бы то ни было. Но я считал, что Амал’отала был неправ, назначив мне испытание судом божьим.

Я дошел до центра лабиринта, где камешки образовывали крест; над крестом стояла чаша на четырех ножках, полная гладкой белой гальки. Тщательно выбрав камешек, я положил его в карман, где лежал изразец с Холма Оборотней.

А потом я повернулся и пошел по белой галечной линии к выходу из лабиринта. Взглянув на небо, я понял, что расчет брата Кенетиса оказался верным. Я должен был вернуться в святилище на закате.

Ужин со служителями Оршан напомнил мне, с одной стороны, семейные обеды в доме Велверада, а с другой – времена, когда я был послушником и мы ели в длинной гулкой трапезной.

Мы сидели на скамьях за длинным столом, передавая друг другу тарелки с едой, с которых каждый брал, что ему было нужно; разговор был общим, порой громким, часто слышался смех.

«Сила в спокойствии, а спокойствие в силе», – сказал я себе и постарался принять участие в беседе. Я хотел бы говорить поменьше, но эльфийка, сидевшая рядом, каким-то образом выманила у меня признание в том, что я не спал предыдущей ночью.

– С вами часто такое случается? – спросила она.

К счастью, нет, подумал я, на миг представив, что было бы, если бы я был вынужден каждый вечер отправляться на Холм Оборотней.

– Я редко сплю хорошо, – сказал я вслух.

– Какой ужас, – ахнула она. – Я не целительница, но мне обычно помогает теплое молоко на ночь.

– Не слушайте эту чушь про молоко, – весело воскликнул мужчина-гоблин, сидевший напротив. – Мой отец всегда полагался на бренди.

И тут все присутствующие принялись наперебой предлагать мне различные средства от бессонницы – и те, что я пробовал, и такие, о которых никогда не слышал. Гоблин с бренди, видя выражение моего лица, рассмеялся.

– Добро пожаловать в гостеприимную семью Оршан, – сказал он.

Остальные тоже засмеялись.

– Но мы надеемся, что сегодня вы будете спать крепко, – улыбнулась женщина, сидевшая рядом. Почему-то я был уверен, что так и будет.

Обратный путь домой от святилища Оршан казался бесконечным, но когда я, наконец, смог улечься в постель, мне спалось хорошо. Утром, помедитировав, я пришел в свою контору в Доме князя Джайкавы. Газетчики – Горонедж, Туризар и Викеналар – уже ждали меня.

– Доброе утро, господа, – сказал я как можно безмятежнее.

Сила в спокойствии, а спокойствие в силе.

– Доброе утро, отала, – поздоровался Горонедж.

– А теперь вы расскажете нам о Холме Оборотней? – спросил Викеналар.

– И об упыре, – подхватил Туризар.

– О да, и об упыре, конечно, – согласился Горонедж.

– Мы расскажем вам все, что сможем, – ответил я, – если вы пообещаете напечатать наш рассказ без… преувеличений.

– Мы никогда не преувеличиваем, – обиделся Туризар, который только этим и занимался.

– Мы пишем только чистую правду, – гордо добавил Горонедж.

– А кроме того, – вмешался Викеналар, – мы подозреваем, что ваша история привлечет читателей и без преувеличений.

– Скорее всего, он прав, – сказал Горонедж. – Ну же, отала. Расскажите, что произошло.

– Постараемся изложить все как можно точнее, – пообещал я, отпирая дверь кабинета. – Заходите, пожалуйста. К сожалению, здесь только один стул.

– И его займет самый старший, – сказал Туризар и сел.

– Ничего страшного, – хмыкнул Горонедж. – Нам не привыкать стоять на ногах, это наша работа.

– Пожалуйста, рассказывайте, отала, – попросил Викеналар.

Я более или менее связно изложил историю охоты на упыря в Танверо, хотя мне не хватало слов для описания этого уродливого жуткого создания. Туризар хотел, чтобы я показал им раны от когтей упыря, но я отказался. Говорить о Холме Оборотней было не легче, но на этот раз я, по крайней мере, мог рассказать журналистам о Волках Анмуры, о том, что с ними случилось и почему их призраки навсегда остались на Холме.

Следующие полтора часа репортеры задавали мне наводящие вопросы. Когда они, наконец, ушли, я просмотрел почту и пролистал газеты, всякий раз невольно морщась при виде имени Дуалада. Я чувствовал себя беззащитным, читая в газетах о назначенном мне испытании; журналисты не упустили возможности упомянуть о том, что послужило его причиной. Ни один из них не оказался вульгарен настолько, чтобы назвать ее прямо, но невозможно было не понять, что подразумевалось под обвинениями в «непристойном поведении».

В полдень я вышел на улицу и отправился в общественные бани, где никто ко мне не присматривался. Потом я зашел в «Дерево Ханево» и побаловал себя паровыми булочками.

Вернувшись домой, я переоделся в темно-зеленый сюртук с потертой вышивкой в виде цветов верашме, подмел пол и решил выполнить обещание доставить письмо осмера Тилмереджа его внучке. Адрес был написан на конверте, и, развернув клеенку, я прочел:

МИН АМИРУ ЧОНАДРИН

УЛИЦА ГЕНЕРАЛА ТАРАВАРА

Третий дом к западу от перекрестка

с Летней улицей, северная сторона

Я помнил, что улица Генерала Таравара находится неподалеку от завода Амало-Атамарской Авиационной Компании; сама трамвайная остановка, на которой следовало выйти, чтобы попасть на завод, была названа в честь Таравара. Это было уже что-то.

По пути я зашел в магазин подержанной одежды Эстореджа и сдал пресловутый горчичный сюртук. В желтом я ходить не мог и полагал, что качественно перекрасить эту вещь не удастся. Мне казалось, что яркий цвет будет просвечивать даже через лучшую черную краску – а лучшая краска обошлась бы мне дороже нового сюртука. Но Эсторедж взял сюртук; и я был уверен, что на него найдется покупатель. Несмотря на то что у него не было верхней одежды моего размера, взамен он дал мне рубашку и брюки, которые мне тоже были нужны из-за вещей, испорченных в Танверо; кроме того, я получил более или менее приличное белье. Мое белье было настолько ветхим, что я уже стеснялся отдавать его прачке меррем Айченаран. Еще я купил пять новых носовых платков со споротой гербовой вышивкой. Я хотел поинтересоваться, чей это был герб, но потом велел себе не думать об этом.

Я оставил свои покупки в лавке, чтобы забрать их на обратном пути, и пошел к трамвайной остановке. Мне уже начинало казаться, что, согласившись передать письмо, я поступил неразумно.

На трамвае, который ехал на юг, я добрался до остановки «Улица Генерала Таравара» и стал искать перекресток с Летней улицей. Поскольку это поручение не имело отношения к работе, я не счел возможным обратиться за помощью к картографам. Но это не имело значения – Летнюю улицу было довольно просто найти. Первый же разносчик сказал мне, что нужно всего лишь пройти три квартала на запад.

Проблема заключалась в том, что улица Генерала Таравара была застроена не домами, а рабочими бараками. Третье здание от угла ничем не отличалось от соседних, и невозможно было сказать, в какой из комнат живет мин Чонадрин. Оставалось лишь расспросить о ней, а я подозревал, что она не поблагодарит меня за сплетни, распространяющиеся как огонь в степи.

Все это мне очень не нравилось, но я сделал глубокий вдох и стал стучать в двери.

Постучав в пять дверей, я не получил ответа, но обитательница шестой комнаты, молодая эльфийка, конторская служащая, сказала мне, что мин Чонадрин живет на пятом этаже в задней части барака. Я поднялся по узкой винтовой лестнице на пятый этаж. На площадке было две двери – одна вела в переднюю часть здания, вторая в заднюю. В дальней части барака я увидел восемь комнат вокруг светового колодца. В коридоре никого не было. Я постучал в ближайшую дверь, и мне открыла молодая эльфийка. Ее белые волосы были заплетены в толстые косы и уложены вокруг головы. Она была одета в рабочие штаны, заправленные в тяжелые ботинки, рубаху из набивного ситца и кожаный жилет со шнуровкой.

– Мин Чонадрин? – заговорил я.

Она вопросительно приподняла брови.

– Да. Чем я могу быть вам полезна, отала?

– У меня для вас письмо, – ответил я и протянул девушке пакет. Она недоверчиво уставилась на сверток.

– Я не понимаю.

– Это не мое дело и не моя история, – сказал я. – Я отвечу на ваши вопросы, как сумею, но, пожалуйста, сначала прочтите письмо.

Теперь она с таким же недоверчивым выражением на лице рассматривала меня.

– Вы не выглядите как шутник.

– Клянусь, это не шутка.

– Ну, хорошо. Входите и присядьте, а я пока прочту ваше письмо.

– Это не мое письмо, – поправил я девушку, но не стал продолжать, а сел на один из стульев, стоявших у небольшого столика.

Чонадрин села на соседний стул, сломала печать на письме осмера Тилмереджа и принялась читать. Я заметил, что ногти у нее острижены под корень, а костяшки пальцев почернели от машинного масла.

Она читала быстро, и удивление на ее лице сменилось раздражением.

– Что это такое? – воскликнула она. – Кто этот мужчина, который утверждает, что мой дедушка на самом деле мне чужой?

– Полагаю, он рассказал вам о себе в письме больше, чем мне о нем известно, – ответил я. – Он изгнанник, живет в Танверо и служит историком в мэрии – практически неофициально, насколько я понял. Больше я ничего не знаю.

– Но вы согласились доставить его письмо, – возразила она.

– Он попросил меня.

– Вы считаете, он говорит правду?

– Я уверен в том, что он не лгал мне, – подтвердил я. – Только вам известно, нашел ли он в действительности свою внучку.

Она нахмурилась сильнее.

– Что мне теперь делать? Мой дед еще жив.

– Вам не нужно ничего делать. Осмер Тилмередж просто надеется, что вы ответите на письмо. Но это ничего не меняет в вашем отношении к детству и к тем, кто вас вырастил.

– Кроме того, что они все мне лгали, – горько заметила она.

На это нечего было возразить.

– Мне очень жаль, – сказал я.

– Вам не о чем сожалеть, отала. Вы сделали доброе дело, помогли старику, но за результат вы не можете нести ответственность.

– Вы так считаете? – спросил я. – Я знал о содержании письма.

– Вы совершенно точно не имели права не доставлять его мне, – воскликнула она почти негодующе.

– Наверное, так и есть, – кивнул я.

– Я прощу вас за то, что вы принесли его мне, – сказала она. – Но не простила бы, если бы вы его утаили.

– Я рад, что вы прощаете меня, – искренне ответил я.

– На самом деле, – заметила она, – мне следовало бы поблагодарить вас.

– Не нужно. Я с радостью оказал услугу осмеру Тилмереджу.

– Вы не умеете лгать, – усмехнулась она. – Но если вам не нужна благодарность, я воздержусь.

– Мне ничего не стоило доставить вам письмо осмера Тилмереджа, – сказал я, стараясь на этот раз придерживаться правды.

– Вы очень добры, отала, – ответила Чонадрин. – Могу я узнать ваше имя?

– Конечно, – воскликнул я, вспомнив, что с этого следовало бы начать. – Меня зовут Тара Келехар, я Свидетель Мертвых.

– Вы новый Свидетель? Тот, который…

– Да, – я быстро перебил девушку, не желая знать, что именно она слышала обо мне. – Тот самый.

– И вы сочли эту незначительную историю достойной вашего внимания и уделили мне время? Для меня это большая честь. Если вы не хотите, чтобы я отблагодарила вас лично, может быть, я могу что-то сделать, чтобы отблагодарить Улиса за проявленную вами доброту?

Она выражалась слишком изысканно для ашенин, простой работницы авиационного завода. Кроме того, вопрос был вполне естественным.

Я подыскивал подходящий ответ, когда прогремел взрыв. Задрожали стекла. Я непроизвольно вцепился в край стола и заметил, что Чонадрин сделала то же самое.

– Милосердные богини, – прошептала она, – это со стороны Завода А3. Отала, вы не пойдете со мной? Там могут быть…

– Да, – кивнул я. – Идемте.