«Места странствий Одиссея ты найдешь, когда найдешь кожевника, что сшил мешок для ветров»
ЛЕВЕНДИС: В субботу 12 октября, отклонившись от пути, он оказался в одном местечке возле Веймара в юго-западной Германии. Фотографа, щелкающего камерой, он не видел. Он стоял среди штабелей тел. Было не по-весеннему холодно, и он, хотя был тепло одет, поеживался. Он шел между рядами костлявых трупов, глядя в черные дыры, когда-то бывшие орбитами глаз, глядя на нескончаемый пир победителей, на обглоданные начисто кости, валяющиеся кучами, как бирюльки. Туго обтянутый кожей пах и у мужчин, и у женщин, брезент из плоти там, где когда-то страсть сгладила переход от сна к бодрствованию. Так небрежно перепутанные, что вот женщина с тремя руками, а здесь младенец с ногами спринтера, который был втрое старше. Женщина, глядящая на него копченым лицом, – лепные скулы, широкие и красивые – может быть, это была актриса. Ксилофоны грудей и туловищ, изогнутые грифы скрипок, некогда машущие на прощание, или обнимающие внуков, или поднимающиеся в традиционных тостах, свистки между глазами и ртом. Он стоял среди этих штабелей тел и не мог сам остаться просто инструментом. Он опустился на корточки, скорчился и зарыдал, спрятав лицо в ладонях, а фотограф щелкал кадр за кадром – такая возможность, как подарок от редактора. Он попытался перестать плакать, встал, и холод пробрал его, и он снял тяжелое пальто и бережно накрыл тела двух женщин и мужчины, переплетенных и лежащих так близко, что пальто послужило им троим одеялом. Он стоял среди сваленных тел 24 апреля 1945 года в Бухенвальде, и фотограф еще появится в книге, выпущенной через сорок шесть лет, в субботу 12 октября. У фотографа кончилась пленка как раз в ту секунду, когда худощавый молодой человек без пальто сделал шаг в сторону. И он не слышал, как этот человек произнес со слезами на глазах: «Sertse». По-русски «sertse» означает «душа».
ЛЕВЕНДИС: В воскресенье 13 октября он не делал ничего. Он отдыхал. И когда об этом подумал, ему стало досадно. «Время не становится священным, пока мы не проживем его», – сказал он. Но про себя подумал: «А ну его к черту, даже Бог день просачковал».
ЛЕВЕНДИС: В понедельник 14 октября он поднимался по вонючей черной лестнице доходного дома в Балтиморе, зажимая в руках блокнот и дыша ртом, чтобы не чувствовать запаха плесени, мусора и мочи, сосредоточившись на номере квартиры, которую он искал, напряженно вглядываясь в вечернюю тьму в тусклом свете голой лампочки в потолке, едва освещающей этот вертикальный туннель, и шел вверх и вверх, прищуриваясь на номера на дверях, вверх, понимая, что жильцы поснимали номера с дверей, чтобы сбить с толку его и других таких же сотрудников службы социального обеспечения, оступаясь на чем-то маслянистом и хнычущем, налетев на посетителя на последней ступеньке, выпустив из рук гниющие перила и успев ухватиться за них вновь в последний момент, на миг пойманный в безнадежном луче вылинявшего света, падающего сверху, споткнувшись и снова успев нащупать перила, надеясь, что получателя социального обеспечения, которого он инспектирует, не будет дома, и что можно будет просачковать остаток дня, поспешить обратно в центр и на другой конец города и принять душ; поднимался все выше и выше, до самой верхней площадки, и нашел номер квартиры, выцарапанный на косяке двери, и стал стучать, не получая ответа, и снова стучать, и услышал сперва вопль, потом удары по стене и по полу тяжелой палкой, и потом опять крик, и еще крик, следующий так быстро за первым, что это мог быть один крик, и бросился на дверь, которая была старой, а слабой была всегда, и она слетела с петель, треснув от одного удара, и он оказался внутри, и там черная женщина такой красоты, какой он никогда в жизни не видел, отбивала своего младенца от крыс. Он оставил чек на кухонном столе, ничего у него с ней не было, и он не видел, как она выпала из окна квартиры на шестом этаже во двор, и никогда не узнал, вернулась ли она из могилы, удирая от крыс, грызущих дешевый деревянный гроб. Он никогда ее не любил и потому не был там, когда она стала протекать сквозь стены жилого дома чтобы впитать его и слиться с ним в одно целое, когда он валялся спящий в раскаянии на грязном полу квартиры под крышей. Он просто оставил чек, и ничего этого не случилось.
ЛЕВЕНДИС: Во вторник 15 октября он стоял в греческом театре в Аспендосе в Турции – в здании, построенном за две тысячи лет до того и таком акустически совершенном, что каждое слово со сцены было ясно слышно на каждом из тринадцати тысяч мест в зале, и он говорил, обращаясь к мальчику, сидевшему высоко вверху. Он произносил предсмертные слова Манфреда из поэмы Байрона под увертюру Шумана: «Старик! Поверь, смерть вовсе не страшна!» Ребенок улыбался и махал ручкой; он тоже помахал в ответ и пожал плечами. Они подружились на расстоянии. Впервые кто-то, кроме умершей матери, был добр к этому мальчику. В будущие годы это станет напоминанием, что есть улыбка где-то там вдали. Мальчик смотрел вниз на бесконечные концентрические круги сидений: человек там, внизу, поманил к себе рукой. Мальчик, его звали Орхон, запрыгал вниз, спускаясь к центральному кольцу как можно быстрее. И пока шел к середине и проходил мимо кольца орхестры, он рассматривал этого человека. Тот был очень высок, щеки тосковали по бритве, шляпа у него была невероятно широкополой, как у Кёля – человека, который каждую неделю ездил в Анкару, – и одет он был в длинное пальто, слишком жаркое для такого дня. Глаз человека Орхон не видел, потому что на лице были темные очки, отражавшие небо. Орхон подумал, что этот человек похож на бандита с гор, только одет поярче. Не слишком подходяще для такого вялого дня, но куда заметнее, чем одевался Днище и его люди, грабившие деревни. Когда он спустился к высокому, они улыбнулись друг другу, и этот человек сказал Орхону: «Я – человек без границ в ограниченном мире». Орхон не знал, что на это сказать, но человек ему понравился.
– А зачем на тебе так много теплых вещей? Я вот босой.
Он поднял пыльную ногу – показать, и застеснялся грязной тряпки, намотанной на его большой палец. А человек ответил:
– Потому что мне нужно надежное место, в котором можно держать ограниченный мир.
Он расстегнул пальто, распахнул полы и показал Орхону, что тот когда-нибудь унаследует, если очень будет стараться не быть деспотом. Приколотые к ткани – каждая пара с изображением планеты – тикали миллион и больше часов; каждые символизировали Землю в разные моменты, и все они беспорядочно урчали, как дремлющие сфинксы. И Орхон стоял на жаре долго-долго и слушал, как тикает ограниченный мир.
ЛЕВЕНДИС: В среду 16 октября он случайно наткнулся на трех скинхедов в «мартинсах» и одежде из дешевого черного заменителя, которые избивали межрасовую пару, вышедшую после вечернего спектакля из театра «Ла-Саль» в Чикаго. Он спокойно стоял и смотрел. Долго.
ЛЕВЕНДИС: В четверг 17 октября он случайно наткнулся на трех скинхедов в «мартинсах» и одежде из дешевого черного заменителя, которые избивали межрасовую пару, остановившуюся перекусить в «Ховард Джонсонс» возле «Короля Пруссии»[140] на Пеннсильвания-Тернпайк. Он вытащил полуторадюймовой толщины штырь железного дерева, лежащий рядом с водительским сиденьем, взял его за середину, держа у ноги, чтобы штырь не был сразу заметен в полутьме парковки, подошел сзади к троице, лупившей ногами черную женщину и белого мужчину, брошенных на асфальт среди припаркованных машин, похлопал самого высокого по плечу, и, когда тот повернулся, перехватил штырь правой рукой и вогнал скинхеду в глаз, пробив орбиту и разворотив мозги. Парень хлопнулся на спину, уже мертвый, и зацепил руками своих подельников. Пока они оборачивались, подошедший раскручивал штырь как боевую дубину все быстрее и быстрее, и, когда тот из двоих, что был покрепче, бросился в атаку, он хлестнул его наотмашь по голове и полоснул по горлу. Резкий хруст эхом отразился от темных холмов за рестораном. Третьего парня он пнул коленом в пах, а когда тот свалился на спину, ударил ногой под подбородок, раскрыв ему рот, встал над ним и двумя руками загнал в раскрытый рот деревянный кол, выбив зубы и раздробив кости затылка. Штырь скрипнул по бетону.
Потом он помог мужчине и его жене подняться, крикнул менеджеру ресторана, чтобы тот пустил их отлежаться в своем кабинете, пока не приедет полиция. А себе заказал тарелку жареных моллюсков и с удовольствием их ел, пока копы не сняли с него показания.
ЛЕВЕНДИС: В пятницу 18 октября он направил автобус с мормонскими школьниками к мелководью Большого Соленого Озера в Юте – отдать дань почтения великому скульптору Смитсону, познакомив невежественных в искусстве детей со Спиральной дамбой – неуместной и великолепно искривленной полосой земли и камня, уходящей прочь и вдаль, как затерявшаяся в приливе мысль.
– Человек, который это сделал, который это выдумал и осуществил, знаете, что он однажды сказал?
И они ответили, что нет, не знают, что сказал этот скульптор Смитсон, и человек, который вел автобус, выдержал театральную паузу и повторил слова Смитсона: «Создавайте загадки, а не объяснения». Они все на него уставились.
– Может, вы должны были там побывать, – сказал он, пожав плечами. – Кто будет мороженое?
И они направились в «Баскин Роббинс».
ЛЕВЕНДИС: В субботу 19 октября он подал иск на тридцать миллионов долларов против Главной лиги от имени Альберды Джанетты Чемберс, девятнадцатилетней левши с молниеносным фастболом[141] (рекордная зафиксированная скорость – 96 миль/час), обманчивым слайдером[142], который может сделать бочку в воздухе и еще прибрать за собой, с показателем пропускаемости 2,10ERA[143]; умеющей бить с любой стороны пластины со средним показателем отбивания 0,360, страхующей сразу две базы в качестве въедливого шорт-стопа с перчаткой-ловушкой, придуманной ею самой, а также которой отказали в пробах буквально все профессиональные команды США (и Японии) от самых крупных и до Пони-лиги. Он подал в федеральный суд Южного округа штата Нью-Йорк и сказал Теду Коппелу, что Алли Чемберс будет первой женщиной, мулаткой или нет, в бейсбольном Зале Славы.
ЛЕВЕНДИС: В воскресенье 20 октября он ездил по улицам Роли и Дарема, штат Северная Каролина, в арендованном фургоне, оборудованном громкоговорителями, и неустанно напоминал сомнамбулическим пешеходам и семьям, группами входящим в рестораны «Эггз энд гритс» (многие из взрослых на самом деле голосовали за Джесси Хелмса[144] и потому им грозила опасность потерять sertse), что, наверное, не надо бы им налегать сегодня на Библию, а лучше вернуться и перечитать рассказ Ширли Джексон «Обычный день и арахис».
Этот рассказ озаглавлен