Беднягу этого мы нашли в куче мусора, в луже собственной крови в переулке рядом с ночлежкой «Полуночной миссии». Ботинки у него украли (были ли на нем носки – теперь и не узнать), а с ними и содержимое пустого грязного бумажного пакета, который он зажал в руках. Но ухоженные ногти были безупречны, лицо без щетины. Лет шестьдесят или старше – при первичном осмотре точнее не сказать.

Рядом стояли на коленях три молодые женщины, рыдая и воздевая руки к темнеющему небу. Собирался дождь, крупный и злой. Бродяжки в таких переулках не были бы слишком большой неожиданностью… но эти оказались отнюдь не гнилозубыми обтрепанными развалинами. Две из них помнились мне по рекламным роликам. Кажется, правильный термин – «супермодель». Вопили они так, что не слышно было шелеста шин проезжающего транспорта, и видно было, что кончиной этого старого пня они абсолютно раздавлены.

Мы натянули желтую ленту и начали собирать все, что могло сойти за вещдоки, и тут без дальнейших предупреждений небо прорвало, и мы все в миг промокли до нитки. Кровь старика смыло за пару секунд, переулок снова стал гладким, красивым, блестяще-черным. Вот тебе и следы преступления.

Мы вошли в переулок.

В нос бил запах дезинфицирующего средства и гниющего мусора. Помню, как-то в детстве, когда мы лазили по деревьям, на старом клене нашлось птичье гнездо, недавно еще обитаемое. Не знаю, жили ли в нем малиновки, вороны или кто-то еще, но пахло от него и мерзко, и беспокойно. В комнате, куда нас пустили для проведения допросов, пахло не слишком похоже, но вот эти два качества сохранились: мерзко и беспокойно.

– Лейтенант! – окликнул меня один из патрульных.

– Чего тебе?

Обычно я так не разговариваю, но никогда еще не встречалось мне такого необычного места преступления, такого тревожного стечения обстоятельств с тех самых пор, как меня повысили и перевели в убойный отдел.

– Виноват, лейтенант, но что прикажете нам делать с этими тремя дамами?

Я обернулась к ним, сгорбившимся около двери, испытывая в этот миг острую к ним неприязнь. Они были выше меня, красивее меня, наверняка богаче меня, у них не было оплывших бедер, а задницы были меньше моей, и уж куда лучше они были одеты. Размер лифчика сравнивать не стану: хоть в этом параметре я их превосходила.

– Не давайте им говорить друг с другом, а в остальном – полегче с ними. Они наверняка знамениты, а нам на этой неделе в департаменте проблем хватает.

Я, понятное дело, говорила о серийном убийце проституток, который уже полгода разбрасывал по всему городу куски до неопознаваемости изуродованного мяса.

И я приступила к работе. Запах птичьего гнезда. Нехороший запах.

Первые полдюжины либо давно пропили мозги, либо их не имели никогда и даже не совсем понимали, что я у них спрашиваю. Ясно, что никого из них в том переулке не было, но кто-то же там был? Старик вряд ли сам себе горло перерезал – это я определенно могу сказать.

Первый намек на что-то, имеющее хоть какое-то отношение к следу, был мне дан в виде развалины мужика лет за тридцать – опустившегося, как все они, но не так давно, как его товарищи. Он когда-то работал в аэрокосмической отрасли и был уволен из компании «Боинг» несколько лет назад во время очередного сокращения штатов.

Звали его Ричард. Фамилию он тоже промямлил, и я ее записала, но он не был подозреваемым, и потому я ее не запомнила. А он продолжал с той же интонацией:

– Ну, я зеленый свет увидел.

– Что?

– Ричард. Меня зовут Ричард.

– Да, это я уже поняла. Но вот вы сказали: «зеленый свет»…

– Ага, да. Свет был… ну… оттуда. С ним… ну, знаете? С мертвецом.

Я сказала, что да, знаю. О мертвеце.

– Говорите, был зеленый свет?

– Угу.

Да. Если бы я знала, что придется вот так тащить ответы клещами, стала бы дантистом.

– Вот что, Ричард, вы очень сильно нам поможете в раскрытии убийства, если точно мне расскажете, что вы там видели. Там. В переулке. И что это был за зеленый свет. Понимаете?

Он кивнул, бедняга. Сознаюсь, я ему посочувствовала. Он и правда старался как мог, и мне не хотелось на него давить сильнее, чем это было бы необходимо. Вероятно, подобная сентиментальная привычка сочувствовать людям и не дает мне выбиться в Начальники. Да и ладно. Лейтенант – вполне подходящее звание, чтобы в нем умереть.

– Так а я это, ну…

Он явно засмущался.

– Давайте, Ричард, рассказывайте, смущаться нечего.

– Ну, отливал я там. За углом… в переулке… но за углом, понимаете? Там, где ящики мусорные стоят. И по сторонам не глядел, своим делом занят был, а эти девушки стали петь и смеяться, я услышал и испугался, что сейчас они свернут за угол и увидят меня с этим… то есть с расстегнутыми штанами…

– Зеленый свет, Ричард. Вспомните: зеленый свет.

– Угу, к тому и веду. Я быстро застегнулся, даже обмочил себя малость, обернулся и вдруг увидел зеленый свет… яркий такой… девушки закричали, и послышалась какая-то музыка, вроде как музыка… и вдруг, господи ты боже мой, они и правда громко кричали, и я рванул оттуда, пригнувшись… обежал вокруг мусорки, и прямо к забору… перелез – и к «Миссии», потому что не хотел, чтобы меня притянули, ну потому что…

Он замолчал, а я уронила карандаш и наклонилась его поднять. Он лежал рядом с правой ногой этого Ричарда, и я увидела его обувь. Выпрямившись, я поглядела ему в глаза:

– Но ведь вы туда еще раз вернулись, Ричард?

– Не-не!

Он энергично замотал головой, но я посмотрела на него в упор:

– До приезда полиции? Вы же снова туда вернулись, Ричард?

У него задрожала губа, и мне чертовски жалко стало этого раздолбая. Был чьим-то сыном, чьим-то братом, может, даже чьим-то мужем – до увольнения, и весь провонял дешевым пойлом, и очень боялся.

– Давай, Ричард. Я знаю, что ты вернулся, так что рассказывай, что ты видел еще.

Он что-то тихо-тихо пробормотал, с таким смущением, что мне пришлось сочувственно попросить его повторить.

– Я большой нож нашел.

– И взял его себе?

– Да, мэм.

– Когда взял его ботинки.

– Да, мэм.

– А еще что?

– Ничего, мэм. Я больше не буду.

– Ничего страшного, Ричард. Значит, так: сейчас ты пойдешь, возьмешь этот большой нож и принесешь мне прямо сюда. Я пошлю с тобой полисмена.

– Да, мэм.

Я позвала Наполи и велела ему взять Ричарда, пойти с ним и принести «большой нож» сюда. Когда они двинулись к выходу из вонючего тесного помещения, Ричард обернулся ко мне:

– А вы забере…

Я не дала ему договорить:

– Нет, Ричард. Эти отличные блестящие ботинки оставь себе. Они удобные, и они твои. В обмен на большой нож.

Он слабо улыбнулся – как ребенок, который знает, что сделал что-то плохое, искренне раскаивается, но радуется, что обошлось только выговором.

Когда они вернулись, у Наполи был «большой нож». Я ожидала увидеть нож с выкидным лезвием или «бабочку» – что-то стандартное для уличных разборок. А это был ржавый мачете – здоровенный, с широким лезвием, каким рубят сахарный тростник. На лезвии засохла кровь, на рукояти она же, несомненно, та самая, что недавно текла в сонной артерии старика.

Я осторожно взяла мачете. Наполи привязал к основанию рукояти веревку, чтобы сохранить отпечатки Ричарда – и чьи-то еще. Прямо на этой веревочке я опустила нож на стол и вернулась к допросу Ричарда.

Он думал продать этот нож за сколько дадут выпивки – вот и все. Ботинки ему нужны были, а нож просто валялся рядом с телом.

Ричард повторил эту историю раз десять, и каждый раз одинаково: отливал, увидел зеленый свет, убежал, вернулся, снял со старика ботинки (и носки, как выяснилось), и прихватил мачете, пока эти три женщины рыдали и завывали.

Он долго рассказывал. Я дала ему пятерку и сказала, чтобы поел как следует в «Пэнтри». Я не готова к таким аспектам работы. Еще не привыкла за одиннадцать лет.

Дни прошли, недели или тысячелетия, а может, всего лишь то время, что я ехала в участок. Нож я отдала криминалистам. Ноги горели, весь мой стол был покрыт стикерами, как старая бронза – патиной, и еще факсы… и служебки… столько всего, что в одиночку не перелопатить. Но срочными были только вопросы от судмедов. Так что я спихнула все остальное на Наполи, велела ему быстренько с этим разобраться, а сама рванула в центр города, переброситься парой слов с милым доком Смертью – это наш коронер. Босс увидел, что я собралась уходить, сунул два пальца в рот, свистнул, чтобы я остановилась, и гаркнул через весь зал:

– Ела?

– С какого времени считать? – уточнила я.

– С какого хочешь. А пока что пойди и поешь.

– Мне надо в город, к старому и милому доктору Сме…

– Джейкобс! – произнес он тоном, исключающим любые возражения. – Делай, как я тебе сказал.

Так что я ответила «есть, сэр» и пошла в «Пэнтри» за стейком на косточке. Ричард-Зеленый-Свет как раз тоже ел там. Вид у него был довольный, ботинки – новые. Наша Вселенная стала нравиться мне чуть больше. В глубине души я почти была уверена, что такой алкаш, как Ричард, спустит все на выпивку – дешевое виски или еще какое-нибудь пойло, и что не стоит ради подобных типов лезть в свой бумажник. Но иногда – время от времени – жизнь преподносит сюрпризы. Этот Ричард ел хорошо, и я сказала парню за кассой, чтобы не брал с него денег – я заплачу, а Ричард пусть еще раз поест, или купит себе шляпу, или вообще чуток поживет в свое удовольствие. После этого почему-то и в центр легче было ехать.

– Ему не только вскрыли горло буквально от уха до уха, практически отделив голову от туловища, не только перерезали сонную артерию, яремную вену и трахею (тут поработал действительно невероятной силы человек!)…Дело в том, что я определил бы его возраст в сто лет. Может, сто два, сто десять, да сто пятьдесят, черт побери, тут судить невозможно, я никогда в жизни такого не видел! Но главное: я должен вам сказать, что этот столетний или стодвухлетний труп, этот старик, лежащий тут, синий и пустой, этот вот старикан… он… беременный.

У милого старого дока Смерти из ушей росли волосы. На правом борту у него был позумент. Он пускал слюну и разбрызгивал капли, когда бывал поглощен разговором или безмолвным общением с (как мне кажется) духами усопших. Но трупорез он был от бога. Он чуял разложение прежде, чем молоко скиснет, прежде, чем гниль полезет наружу. Если он говорит, что этому всаднику без головы сто лет, я могу сколько угодно морщиться – так, что придется на ночь мазаться увлажняющим кремом с витамином Е, но я поставлю что угодно, что он намертво прав. Нехороший каламбур? Ладно, не буду. Я готова спорить, что он просто прав.

– О чем тут речь, док? Какое-то искусственное осеменение?

Он покачал головой.

– Не все так просто. – Док тяжело вздохнул, будто ему не хотелось переходить к делу, и я учуяла запах его обеда, в смысле, его дыхание. Док заговорил очень тихо, поманив меня к себе. «Фетучини Альфредо». – Слушайте, Франсин, я этим занимаюсь целую вечность. Но несмотря на то, что мне приходилось видеть, и на то, что я знаю многое о человеческом теле… я никогда ничего подобного не встречал. У этого человека было два набора внутренних органов. Два сердца. Две печени, две пары почек, два комплекта пищеварительногого тракта, шестнадцать пазух, две развитые нервные системы, переплетенные и замкнутые друг на друга, как сумасшедшие американские горки, и один из этих наборов женский, а другой мужской. То, что мы тут видим, это…

– Гермафродит?

– Да нет, черт побери! – Он и вправду на меня рявкнул. – Не дурацкая игра природы, не упражнение в трансвестизме. То, что я вам описываю, Франсин, это два полных тела, аккуратно спрессованных и отлично уложенных в одну оболочку. И вот у этой женщины – третий месяц беременности. Я бы сказал, что должна была родиться совершенно нормальная – ну, откуда мне знать, на самом-то деле! – совершенно нормальная девочка. Но теперь все трое мертвы.

* * *

Мы говорили еще долго, но яснее от этого не стало. И легче поверить тоже не стало. Расскажи мне это кто-нибудь другой, я бы его закатала в здоровенный лейкопластырь. Но как не поверить человеку, у которого растет столько мха из ушей?

Одной из супермоделей была Гипатия. Это вроде Иман, или Паулины, или Венделы – всего лишь имя. Может, под слоем румян и было что-то еще, что-нибудь польское или тринидадское, но сейчас для всех, кто просматривает страницы модных журналов, осталось только ее имя – Гипатия.

Честно скажу: мне хотелось ее убить. Ни одно существо одного со мной пола не имеет права так хорошо выглядеть, особенно после того, как битый час простояло на коленях в переулке, рыдая среди куч мусора, в луже крови и в окружении кошмаров.

– Хотите мне об этом рассказать?

Она смотрела на меня через широкую, ветреную пустоту. Я тихо вздохнула. «Господи, – подумала я, – хоть однажды дай мне на допрос Эдну Сент-Винсент Миллей, а не Бетти Буп».

– Я не понимаю, о чем вы, – ответила она.

Тихо ответила. Я почти поверила, что она и правда понятия не имеет.

– Хорошо. Давайте начнем вот с чего: вы – знаменитость, зарабатываете сотни тысяч долларов за несколько часов улыбки в камеру. Вы одеты в костюм от Холстона ценой в пять-шесть или семь тысяч долларов. И вот вы в Скид-Роу, рядом с «Полуночной миссией», где никогда не произносится имя Донны Каран, стоите на коленях в луже крови, пролитой старым-старым человеком, и ревете так, будто потеряли любовь всей своей жизни.

– Так и есть.

От остальных двух толку было столько же. Камилла Дель Ферро была смела, но едва соображала. Она была так ошеломлена, что путала пол жертвы, иногда называя его – ею. Энджи Роуз просто продолжала выть. Толку от них не было. Они лишь твердили, что любили старика, что не могут без него жить, и, если им будет позволено, если это никого не затруднит, они хотели бы, чтобы их троих с ним похоронили. Живыми или мертвыми – это на наш выбор. Ошеломленные, как же… Пыльным мешком пришибленные!

И все они упоминали между делом зеленый свет.

Не спрашивайте.

Когда я подала свой предварительный рапорт, Босс на меня посмотрел этим своим взглядом. Не тем, что намекает на твое перемещение в утилизатор, и не тем, который говорит, что для тебя все кончено… нет, этот был такой: «если бы у меня было единственное желание, то вот оно: я бы хотел, чтобы ты никогда мне не приносила этих страниц».

Он вздохнул, отодвинул кресло, снял очки, потер две красные отметины на переносице.

– И ни одна ничего больше не сказала? Ни у одной не было никаких претензий, никаких несведенных счетов, воспоминаний о ссоре за бутылкой или о том, как нищий выбесил старика, клянча у него мелочь?

Я развела руками:

– Все перед вами. Толку от этих женщин полный ноль – только твердят, что любили его и не могут без него жить. Мы даже взяли двоих из них под наблюдение: не наложили бы на себя руки… Босс, я в этом деле ни черта не понимаю.

Он отодвинулся от стола, сполз по креслу так, чтобы вес пришелся на копчик, и уставился на меня.

– Что такое?

Он покачал головой, будто говоря: «Ничего. Я ничего не имел в виду».

Потом протянул свою здоровенную лапу размером с перчатку кэтчера, оторвал кусочек от блокнота, смял и стал жевать. Никогда не могла этого понять: дети в классе перед уроками или офисные работники, блуждающие мыслями где-то далеко, жуют бумагу. Вот не понимаю, и все тут.

– А если ничего, босс, то что вы на меня так уставились, будто я с луны свалилась?

– Ты когда в последний раз с кем-нибудь спала, Джейкобс?

Вот это меня глубоко и неподдельно потрясло. Этот мужчина старше меня вдвое, если не втрое или вчетверо, он не годен к строевой после пулевого ранения в ногу, полученного от мальчишки, грабившего «Севен-элевен», он женат, у него правнуки лежат по колыбелькам, и вообще он католик восточного обряда, и еще грызет ногти. И жует бумагу. Нет, я была искренне, неподдельно шокирована и возмущена.

– Слушайте, у нас что ли мало тут дерьма на вентиляторе, раз я еще должна вашу старую задницу тащить в суд за харрасмент?

– Это как тебе будет угодно. – Он сплюнул мокрую бумагу в корзину. – Ну так? Назови день, можно приблизительно. Или хотя бы десятилетие.

Мне это совершенно не казалось забавным.

– Я живу так, как хочу.

– Хреново ты живешь.

Я почувствовала, что у меня горят щеки.

– Я не обязана…

– Да не обязана, конечно. Но я давно на тебя смотрю, Франсин. Отчима твоего знал и Энди знал…

– Не приплетайте сюда Энди. Что кончено, то кончено.

– Без разницы. Энди ушел, и времени ушло немало, и я вижу, что ты так с места и не сдвинулась. Живешь как старуха, только без кошки. И когда-нибудь найдут твой иссохший труп, провонявший дом, где ты живешь, и дверь высадят, и там будешь ты – сплошь кожа, сочащиеся куски плоти, в комнатах, заполненных старыми воскресными газетами, как у этих двух жутких братцев…

– Братья Кольер.

– Да, братья Кольер.

– Не думаю, что это случится.

– Ага. А я не думал, что мы выберем в президенты полоумного актера.

– Клинтон не был актером.

– Ты это Бобу Доулу расскажи.

Меня это начинало нервировать, и я хотела поскорее уйти прочь. Почему-то весь этот не относящийся к делу треп измотал меня так сильно, что и словами не выразить. Я снова чувствовала себя хреново, как было перед ужином.

– Вы уже закончили на мне удары отрабатывать?

Он покачал головой – медленно, устало.

– Иди домой, поспи. Завтра начнем с новыми силами.

Я ему сказала «спасибо» и пошла домой. Завтра начнем. Прямо с мокро блестящих черных переулков. Чувствовала я себя действительно паршиво.

Я спала как убитая, и мне снились черные птицы, кружащие над забитым мусором переулком. Телефон издал противный мокрый электронный звук, который его создатели сочли ободряющим дух человека, и я взяла трубку на третьем звонке.

– Что?

Я была не столь любезна, как могла бы быть в другой ситуации. Звонил Рацциа с работы.

– Эти три женщины… модели, да?

– Ну да, так что с ними?

– Они исчезли.

– Тоже мне событие. Они всего лишь свидетели, хотя и важные. Мы знаем, где их найти.

– Нет, вы не поняли. Они не ушли, а действительно исчезли. Пуфф – и нет. Зеленый свет… и все.

Я села, включила лампу.

– Зеленый свет?

– Ури их выводил, они уже спускались с крыльца, и вдруг – зеленый свет, и вот уже Ури стоит один с хреном в своей лапище. – Он нервно кашлянул. – Фигурально говоря.

Я молчала.

– Вот так и вышло, лейтенант, что их с нами больше нет.

– Поняла. Ушли с концами. Пуфф – и нет.

Не дожидаясь дальнейших слов, я повесила трубку и снова заснула. Не сразу, но мне это удалось. А почему бы и нет? У нас был большой нож с прикрепленной к нему биркой в коричневом пакете, он меня ждал. Были образцы крови, были вот эти супермодели, пьяные от любви, исчезнувшие сейчас у всех на глазах, и еще у нас оставался старик-покойник с головой на ниточке.

Босс не имел права так со мной разговаривать. Не собираю я старые газеты. У меня подписка на «Тайм». И на каталоги «Джей Крю».

Именно в эту ночь, в сновидениях, пришла ко мне любовь всей моей жизни.

Я лежала, свернувшись калачиком, шепталась сама с собой – женщина чуть-чуть за сорок, усталая как черт, но очень довольная собой: всего одиннадцать лет на службе и уже лейтенант в убойном – практически неслыханное дело! И снилась мне истинная любовь.

Она появилась в зеленом свете. Я поняла что… это была часть сновидения благодаря тому, что говорил бродяга Ричард, что говорили эти женщины. В зеленом свете появилась она, и заговорила со мной, и заставила меня понять, какая же я на самом деле красивая. Она меня заверила, что Энджи Роуз, Гипатия и Камилла ей рассказали, как я прекрасна, как я одинока, как я боюсь… и мы занялись любовью.

Если есть на свете конец всего, то я его видела, я там была, и я могу уйти мягко и ласково. Истинная любовь моей жизни явилась мне как богиня, и я была счастлива, осуществив себя. Вода была прохладна и чиста, и я напилась ею вволю.

Я поняла, что даже и не подозревала, как я устала. Я вымоталась, отбывая срок своей собственной жизни. И она спросила меня, хочу ли я уйти с нею, уйти туда, где ветер пахнет корицей, где мы погрузимся в обожание друг друга до самой последней тикающей секунды вечности.

И я сказала: возьми меня с собой.

И она взяла. Мы ушли отсюда, из пропотевшей спальни трехкомнатной квартиры до рассвета следующего дня, когда мне надлежало вернуться к смерти, грязи и загадкам, которые могут разгадать только всё постигшие монстры. И мы ушли, да, мы ушли.

Я теперь очень стара. Скоро я, несомненно, сомкну веки и усну сном более глубоким, чем даже тот, в котором я пребывала, а она пришла освободить меня от той жизни, которую и проживать не стоило. Я давно уже в этой корице, в этом ароматном месте. Похоже, что у времени здесь случилась грыжа, иначе она не могла бы жить так долго и не могла бы перемещаться туда и обратно с таким рвением и непринужденностью. И перекрученная евгеника, что создала ее, не породила бы такой изящный результат.

Я могла выдержать любое унижение. Другие женщины, разрушение нашей любви, уходы и возвращения, осознание, что она… а иногда он… живет другими жизнями в других временах и краях. С другими женщинами. С другими мужчинами.

Но чего я не могла бы вынести – это осознания, что ребенок не мой. Я дала ей лучшую вечность моей жизни, а она таскает это проклятое создание в себе и любит его так, как никогда меня не любила. Оно росло, становилось неизбежным объектом любви, а я увядала.

Пусть она путешествует с ними, пусть удовлетворяет какие угодно объекты любви тем, что было там в этом грязном бумажном пакете, пусть они воют, если им так хочется… но от этого сна ни она, ни он никогда не воспрянут. Вот я стою в зеленом сиянии и держу мачете в руках. Пусть будет дождь, но меня там не будет, и я его не увижу.

В этот раз – нет.