Щегольское перо на моей шляпе? О, я знал, что вы спросите. Оно прекрасно дополняет мой элегантный тирольский стиль, не правда ли? Как-нибудь я расскажу вам об этом – но не сейчас.

Агнес? А что Агнес? Хм-мм. Да…Агнес…

Нет, я совершенно не расстроен, черта с два. И уж тем более не злюсь. Я знаю, что обещал привезти ее с собой, но это, как говорят у нас в Чапел-Хилл, был дохлый номер. Мне жаль, что я доставил вам столько хлопот: вы устроили целый прием и здорово удивили меня, когда я вошел в свою скромную холостяцкую берлогу и обнаружил вас за диванами. Но, по правде говоря, я жутко устал. Я просидел четырнадцать часов в чреве «Скандинавских авиалиний», застрял на таможне в Нью-Йорке, опоздал на два стыковочных рейса и почти час провел в пробке на пути из Роли-Дарема[125]. Ну, вы поняли, да? Сегодняшний вечер мне хотелось бы провести в одиночестве, но я обещаю и торжественно клянусь: как только я немного пообвыкнусь и разберусь с новой учебной программой и расписанием на этот семестр, мы отметим это дело как следует! Благослови вас Бог, я не сомневался, что вы поймете. Вот что, Франсин, Мэри-Кэтрин, Ина: заберите еду с собой. Как только за вами закроется дверь, я собираюсь прямиком отправиться в кровать и проспать, по меньшей мере, сутки, так что все эти ваши деликатесы испортятся. Забирайте всё и устройте большой пикник. Ну что, забираете? Отлично, просто здорово. Спасибо вам, огромное спасибо! Всего хорошего, увидимся в университете через пару дней. Пока! Счастливо! До встречи! Генри, можешь задержаться на пару минут? Мне нужно хоть с кем-то поговорить. Сможешь? Отлично. Пока! Смотрите, осторожнее за рулем! Пока, Уильям! Пока, Шерил и Саймон! Спасибо, огромное спа…Слава Богу, ушли. Подожди минутку, Генри – вдруг кто-то вернется за сумочкой или еще что.

Ну, всё – опасность миновала. Черт подери, Генри, я думал, меня удар хватит, когда я вошел, и вы повыскакивали из-за диванов. Какой идиот это придумал? Только не говори, что ты, сейчас я просто не в силах потерять к тебе уважение. Мне нужен друг, который выслушает меня без предубеждения, а еще больше – глоток «Джека» из большой черной фляжки; она там, на третьей полке, между «Гавайской мифологией» Беквит и «Пользой от волшебства» Беттельгейма.

Я бы и сам достал, но совсем выдохся, а тебе недавно пластику сосудов сделали, так что энергии у тебя сейчас точно побольше. Там, в буфете, есть пара чистых стаканов, если только уборщице не вздумалось всё переставить, пока меня не было. Я ее просил ничего не трогать, но ты же знаешь, они никогда не слушают. Да, так вот. Пока меня не было. Плесни-ка мне этого теннессийского напитка миллиметров на тридцать, и я поведаю твоим стареющим ушам причину ужасного падения моего жизненного тонуса.

Нет, я не плачу – это просто нервы, и долгое путешествие, и всё, что случилось в Стокгольме. Не буду врать – мне грустно, но указатели моей жизни сменились четыре дня назад, и я уже смирился…Что-что? А, извини, я не хотел забегать вперед. Расскажу по порядку. Это не очень запутанная сага, и рассказ много времени не займет. Но повремени с выводами, пока не дослушаешь до конца, договорились? Вот и славно. Дело было так. Мой доклад поставили на второй день конференции, и мне хотелось сначала посмотреть город. Когда Боинг-767 «Скандинавских авиалиний» приземлился в аэропорту Арланда, меня уже ждал мой спонсор, Джон-Генри Холмберг, со своей новой женой Эвастиной и сыном от предыдущего брака Алексом. С ними был и некий доктор Рихард Фукс, весьма странный маленький человечек, автор невероятно туманных книг о странных болезнях, которые никто не покупает и не читает. Было довольно тепло. Джон-Генри снял пиджак и расстегнул ворот рубашки, Эвастина то и дело промокала платочком верхнюю губу, а Алекс был в шортах, хотя давно вырос из подобной одежды. Так что да, было довольно тепло. Но Фукс – Фукс был в перчатках. В таких белых латексных перчатках, которые надевают в лаборатории, чтобы исследовать образцы. Он бурно приветствовал меня. Сказал, что хочет показать мне монографию о каком-то трудном для понимания аспекте скандинавской мифологии, которую он перевел на английский.

Каким образом моя работа в области семиотики мифологии снискала такое раболепное восхищение этого странного человечка и откуда он узнал о никому не известном профессоре античности с факультета английской филологии университета Северной Каролины, я так и не узнал. Но поскольку именно он был причиной произошедшего со мной, я подозреваю, что его присутствие в аэропорту было не случайно. Ох, снова забегаю вперед. Терпение, Генри. Меня отвезли в отель «Ройял Викинг», я распаковал вещи, принял душ и часок вздремнул. Я не находил себе места – мне ужасно хотелось спать, но никак не удавалось по-настоящему заснуть. Ноги все время сводило. Я не мог успокоиться – всё переживал: через два дня мне предстояло делать доклад на крупной международной конференции, посвященной современным академическим тяготам, а ты ведь знаешь, я всегда с трудом переносил «деконструктивистскую» критику. Я устал, как собака, но, вместо того, чтобы принять лекарство от судорог в ногах и подольше поспать, начал возиться с рукописью. Даже добавил новый подзаголовок: «Пост-структуралистская интерпретация иконографии легенды о Тезее и Минотавре», который сам мог с трудом выговорить. Только представь, как бы я выкручивался, если бы кто-то спросил, что означает эта галиматья. Но я знал, что в академическом издании это будет отлично смотреться. В общем, когда мои спутники заехали за мной, чтобы вместе отправиться на прием по случаю открытия конференции, мне можно было спички в глаза вставлять. Может, поэтому то, что случилось после, и не встревожило меня. Шекспир говорил о таком «странно и нелепо»[126]. Но на обратном пути у меня было четырнадцать с половиной часов, чтобы обдумать происшедшее, так что я могу смело сказать – о да, без сомнения, это было очень тревожно, странно и нелепо. Ладно, не напрягайся! Я избавлю тебя от местного колорита, своих ощущений от поездки по мощеным булыжником улицам и рассказов о том, как все нефферояттно дорого в Швеции, знаешь, сколько там стоит катушка скотча? Почти семь долларов, вот сколько, с ума сойти, правда? В общем, я сразу перейду к приему и встрече с Агнес. И к Фуксу. И к гробнице на Остерлангатан. И к огненному перу, которое я привез из Стогкольма вместо самой красивой женщины, когда-либо ходившей по земле.

Мы сидели за огромным столом, и классический пианист по имени Беккелунн играл произведения современных шведских композиторов – Блумдаля, Карлида, Бёка, Лидхольма, в общем, всей «Группы понедельника»[127]. Фукс сидел рядом и смотрел на меня так, как будто я вот-вот начну пускать изо рта мыльные пузыри. Я поблагодарил его, когда он снова наполнил мой бокал шампанским, уже в третий или четвертый раз, он так усердствовал, будто хотел, чтобы я нанял его в услужение. Он улыбнулся, показав мерзкие бурые зубы, и сказал: «Вижу, вас беспокоят мои перчатки». Я и не осознавал, что таращился на эти резиновые аксессуары, но набравшись шампанского, развеселился и, вместо того, чтобы просто вежливо ответить, начал умничать.

– Видите ли, доктор Фукс, – сказал я – от моего внимания не ускользнул тот факт, что, хотя температура в этом битком набитом зале подбирается к тридцати градусам и все присутствующие, как говорят на идиш, швитцуют[128] как свиньи, вы застегнуты на все пуговицы и в перчатках. Отчего бы?

Джону-Генри было явно не по себе. Мы пришли на прием втроем – Эвастина осталась дома с малышом, Фнорком, который как раз достиг того возраста, когда детям нравится ловить и есть мух. Хотя люди и подсаживались к нашему большому столу, это было обусловлено скорее тем, что в набитом зале было не так много сидячих мест, чем желанием пообщаться с нами. Не то, чтобы я пристально за этим следил, но мне показалось, что с Джоном-Генри здороваются многие, а доктора Фукса подчеркнуто игнорируют.

Доктор посерьезнел и тихо ответил на мое замечание, которое, как я тут же сообразил, было невероятно глупым и грубым порождением избытка шампанского:

– У меня гипергидроз, профессор Стэпилтон. Чрезмерное потоотделение, швитц, как вы говорите. У меня ужасно потеют руки и подмышки, мне приходится носить шерстяные рубашки, чтобы впитывался пот, и еще прокладки под одежду, вроде тех, что носят женщины. На тот случай, если мне, к моему ужасу, придется пожать кому-нибудь руку, я ношу с собой маленькие полотенца. Если я сниму свою перчатку и положу руку на скатерть, она насквозь промокнет в секунду.

Улыбнувшись жалкой улыбкой, которую пытался выдать за бодрую, он добавил:

– Люди смотрят на меня с отвращением, профессор. Поэтому я и ношу перчатки, знаете ли.

Я почувствовал себя совершеннейшим идиотом; выбраться из ямы, которую я себе выкопал, было невозможно, и мне стало особенно неловко, когда Фукс еще больше унизил меня, представив ослепительной женщине, проходившей мимо нашего стола. Он без запинки перешел от «люди меня не выносят, потому что я постоянно потный» к «О, Агнес, дорогая! Познакомьтесь: это профессор Гордон Стэпилтон из Чапел-Хилла в Северной Каролине – знаменитый американский ученый, большой авторитет во всем, что касается мифов, и коллега нашего друга Джона-Генри».

С одного взгляда на нее я понял, что значит жить с гипергидрозом. Каждая клеточка моего тела превратилась в Ниагарский водопад. Хотя мое сознание и притупилось от выпитого шампанского, я все же понял, что встретил, наконец, самую прекрасную в мире женщину, на которой готов жениться (а если жениться не получится, я никогда не смогу удовольствоваться кем-то другим).

Волосы цвета угольков в погасшем костре, когда твои приятели уже расползлись по спальным мешкам, а тебе не спится, и ты лежишь и смотришь на эти алые огоньки, которые перешептываются и мерцают на пепельном ложе. Миндалевидные, с приподнятыми уголками глаза зеленые – не грязно-зеленые, а как нефритовые китайские статуэтки династии Шан или Чжоу. Если я и дальше буду описывать ее, то скажу что-нибудь еще более идиотское. Я пытался вам рассказать о ней, когда позвонил на следующее утро, помнишь? Когда сказал, что со мной приедет женщина, которую я люблю, и зовут ее Агнес? Тогда я был пьян от ее присутствия, и сейчас, описывая ее, как будто захмелел снова.

Ну ладно. Важно то, что мы обменялись взглядами, и нас буквально бросило друг к другу.

Фукс пытался сказать мне, что Агнес Волструм и сама известный ученый, что она тоже занимается мифологией и курирует Magasinet för sällsamma väsen[129], – что-то вроде музея – но в тот момент я особо не прислушивался. Мы тонули в глазах друг друга. Я безотчетно встал и взял ее за руку, а она сжала мою крепкими пальцами независимой женщины. Мы вышли из двухсотлетнего дворца собраний, где в зале на вершине мраморной лестницы по-прежнему шел прием, и очутились в служебном проулке, соединявшем темные задворки этой безобразной громады с булыжной улицей. Я едва успел произнести ее имя, как она прижала меня к стене, впилась в мои губы поцелуем, задрала юбку и расстегнула мой ремень, чуть ли не шлепая меня по рукам, когда я пытался раздеть ее. Там, в темноте этого переулка, я познал то, что искал и не находил почти сорок лет, не теряя веры: всепоглощающую, безудержную страсть. Мы предавались ей, как будто мира вокруг не существовало, набрасываясь друг на друга, как похотливые хорьки. От нас, наверно, пар шел. Извини, если смутил тебя, Генри, но знаешь – под этой общительной, любезной и сдержанной академической личиной скрывался очень одинокий сукин сын. Ты знаешь, как обстояли дела с моими родителями и как мало у меня было отношений со стоящими женщинами, поэтому поймешь, что я был опьянен Агнес, без ума от нее. Я входил в нее, и от нас валил пар. Боже, Генри, я думаю, мы трахались у этой стены час, а то и больше. Нам повезло, что какой-нибудь полицейский не услышал наши стоны, пыхтение, крики «Еще! Еще!» и не арестовал нас. Ох, погоди, дай перевести дух. Черт, да у тебя лицо, как «Красная книжечка» председателя Мао!

В общем, на прием мы так и не вернулись. Мы провели ночь в «Ройял викинге», и наутро она была столь же прекрасна, как накануне, хотя при свете дня стали видны все ее веснушки. Мы позавтракали в номере – о, эти ее зеленые глаза! – и опять занялись любовью. Через час или около того она сказала, что ей нужно пойти домой переодеться, потому что она опаздывает в музей, но потом она найдет меня на конференции, и мы будем вместе. Понимаешь, что значили для меня эти слова? «Мы будем вместе». Вот тогда я тебе и позвонил, чтобы рассказать, что я привезу с собой самое мифическое существо на свете. Мне нужно было с кем-то поделиться, Генри. Это было четыре дня назад, до того, как сменились указатели.

Джон-Генри – хороший человек и потрясающий друг; выговор он мне сделал предельно мягко, но все же дал понять, что уходить с остекленевшим взглядом лоботомированного зомби в середине приема об руку с роскошным музейным куратором совершенно неприемлемо. Он также добавил, что из-за меня ему пришлось провести весь вечер с доктором Фуксом, и это не вызвало у него большого восторга. Оказалось, он не настолько близко знаком с человеком во влажном латексе, как я думал. За пару недель до моего прибытия Фукс неожиданно появился в их с Эвастиной жизни – очаровательный, разговорчивый, расточающий комплементы работе Джона-Генри, он из кожи вон лез, чтобы втереться к нему в доверие и стать их с Эвастиной лучшим другом. Столь же неожиданно он появился и в вестибюле конференц-зала как раз в тот момент, когда Джон-Генри, стиснув зубы, с подчеркнутой вежливостью просил меня не повторять вчерашней бестактности. Фукс, не переставая улыбаться и демонстрируя коричневые премоляры, елейно осведомился, хорошо ли я провел вечер, однако дальше этого не пошел и не стал спрашивать ничего такого, на что единственным ответом могло быть «не ваше собачье дело». Однако от него невозможно было избавиться. Он таскался за мной, как приклеенный. Я послушал все выступления, какие хотел, но не мог сконцентрироваться на всей этой мудреной ерунде. Я думал только о своей руке между ног Агнес. Наконец, часа в три, она появилась. Она чудесно выглядела в летнем платье и сандалиях, словно бросая вызов холоду. Нашла меня в заднем ряду, скользнула на сиденье рядом со мной и прошептала: «У меня под платьем ничего нет».

Какие-то три секунды – и нас как ветром сдуло.

Ладно, Генри, дальнейшее я опущу. Но теперь слушай внимательно. Пять-шесть часов спустя Агнес начала вести себя странно, словно думала о чем-то своем. Я предложил ей пойти поужинать, собираясь сделать ей предложение. Да, Генри, я вижу, как ты на меня смотришь. Это потому, что ты уже знаешь, что всё пошло не так, как хотелось мне. Если б не знал, то не думал бы, что я повел себя опрометчиво, и согласился бы, что побывав в объятиях такой женщины, только полный кретин позволил бы ей ускользнуть. Так что притворись, что пребываешь в таком же неведении, как я тогда, и позволь мне продолжить. От ужина Агнес отказалась – сказала, что не голодна, что съела салат перед тем, как заехать за мной, – но пригласила меня в свой музей, где была куратором. Я сказал, что готов, или еще что-то столь же осмысленное, чтобы она не заподозрила, что мне интересно только любовью с ней заниматься. Умница Агнес, конечно, насквозь меня видела и рассмеялась на это; у меня, должно быть, был сконфуженный вид. Она поцеловала меня, мы сели в ее машину и часов в девять выехали с парковки. Было холодно и очень темно. Агнес вела машину через старые кварталы Стокгольма, где массивные дома из ребристого камня нависали над узкими извилистыми улочками, которым серебристый туман придавал заброшенный вид. Не хотелось бы говорить штампами, но там царила меланхолия, не отнимавшая, однако, у города его странной прелести. Что до меня, то я был на седьмом небе. Я нашел священный грааль, корону, скипетр – воплощение Истинной Любви. Я собирался немедленно сделать ей предложение. Агнес припарковалась на боковой улочке, которую освещали соответствовующие общей атмосфере тусклые медные фонари, и предложила дальше пойти пешком, чтобы взбодриться. Я боялся, что она замерзнет в своем легком платье. Она сказала:

– Я закаленная скандинавская женщина, дорогой Гордон. Прошу тебя.

В этом «прошу тебя» не было ни мольбы, ни просьбы. В нем ясно слышалось: «В ходьбе мне равных нет, сынок. Пошевеливайся и не отставай». И мы пошли. Несколько раз мы сворачивали на маленькие улочки и в переулки, где останавливались потискаться, чаще всего под предлогом, что некоторые части ее тела необходимо согреть и защитить от закаляющего скандинавского холода. Наконец мы вышли на совершенно темную улицу, где не было видно ни зги. Я посмотрел на табличку с названием: Cyklopavenyn, авеню Циклопов.

«Весьма необычно», – подумал я.

Агнес взяла меня за руку и повела по узкой, темной, тонущей в тумане, вызывающей чувство клаустрофобии авеню Циклопов. Мы шли молча, и наши шаги гулко отдавались в тишине.

– Агнес, – сказал я – куда мы идем, черт побери? Я думал, ты хотела, чтобы я увидел…

В темноте и тумане я не видел ее, но чувствовал тепло ее тела.

– Да. Magasinet for sällsamma väsen.

Я спросил, далеко ли еще, и она со смехом ответила:

– Я же говорила, что на дорожку надо пописать.

Вообще-то она не сказала «пописать», она использовала шведский эквивалент, но про это я рассказывать не буду: у тебя, вижу, зародились уже подозрения, что Агнес в итоге оказалась вампиром и укусила меня или попыталась продать мою душу инопланетянам. Нет, ничего такого невероятного или мерзкого не случилось, обошлось без крови, во всяком случае. Я, как видишь, жив и здоров, сижу прямо перед тобой и протягиваю стакан, чтобы ты плеснул мне еще «Дэниэлса». Спасибо. Итак, мы пошли дальше, и я попросил ее перевести, что значит «Magasinet» и т. д. и т. п. Она ответила, что это сложно перевести, но все же попыталась и сказала, что «музей» – не совсем правильное слово, и что тут больше подходит что-то вроде «гробницы». Я ответил, что у меня от этого слова мороз по коже, и она, снова засмеявшись, сказала, что я могу называть это место «Собранием необычных существ». В этот момент мы достигли какой-то глыбы, чернеющей даже на темной улице. Она возвышалась над нами, как огромная черная скала, и походила на обсидиановый обелиск. Агнес извлекла из кармана летнего платья ключ, вставила его в замок, повернула…

– …или «Хранилищем невообразимых созданий»… – Дверь в три человеческих роста вышиной распахнулась, – или «Коллекцией редких и вымерших зверей на Циклопштрассе». – В глаза ударил золотой свет, такой яркий, что пришлось заслониться ладонью. Дверь прилегала так плотно, что снаружи этого света было совсем не видно, и теперь он меня ослепил. Я ничего не видел, кроме него. Агнес взяла меня под руку и повела внутрь самой потрясающей сокровищницы, какую мне доводилось видеть.

Это место было больше Прадо, величественней Лувра, мощней Эрмитажа; по сравнению с ним музей Виктории и Альберта казался крошечным, а музей Бойманса ван Бёнигена в Роттердаме – унылым. Сводчатые потолки музея исчезали в тумане над нашими головами, и я видел несчетные комнаты, галереи и залы, расходящиеся в ста направлениях от центрального атриума, где мы стояли (я – с разинутым ртом и полностью обалдевший).

Дело в том, что этот музей, которым занималась моя Агнес, эта гробница, бывшая на ее попечении, эта галерея, которую она возглавляла, была наполнена чучелами всех существ, о которых я когда-либо читал в книгах по мифологии.

Я видел их всюду – в нишах, на пьедесталах, в стеклянных витринах. Они свисали с потолка на невидимой проволоке, лежали в специальных углублениях на полу, смотрели со стен. Одних огораживали канаты, другие свободно стояли в проходах. Черепаха Курма, державшая на спине Мандару[130], когда дэвы и асуры взбивали океан. Пара единорогов, мужского и женского пола – один с серебристым рогом, второй с золотым. Пожиратель костей из папируса Ани[131]. Бегемот и левиафан. Хануман[132] и пятиглавое божество Калигат. Грифоны. Гиппогриф и гиппокампус. Индийская мифическая птица Киннара и тысячеголовый змей Калия. Джинны, гарпии, гидра. Йети, кентавры и минотавр. Священный оперенный змей Кетцалькоатль, пегас и японский дракон. Сотни и тысячи существ со всех уголков мира, порождения всех религий и мифов, плоды мечтаний и кошмаров людей всех времен. Здесь, в этой гробнице на авеню Циклопов, были собраны и выставлены все мифические создания, котором не досталось места на Ноевом текучем корыте. Я ходил от галереи к галерее потрясенный, не в силах вымолвить ни слова; от невозможности увиденного и от сознания, что все эти мифы – правда, у меня ком стоял в горле, и слезы наворачивались на глаза. Там были даже Бука с приятелем – оба выглядели так, как будто действительно жили всю жизнь под кроватями или в темных шкафах.

– Но как…? – наконец, выговорил я.

– Все здесь, все, как один. И это я их поймала.

Это был самый невероятный ответ из всех возможных. Она укротила и поймала всех этих чудовищ. Я не мог в это поверить. Но Агнес заверила меня – да, она выследила их, поймала, убила, а потом поместила в музей.

– Если это музей, то для кого? – спросил я. – Кто сюда ходит?

Она очаровательно улыбнулась и промолчала.

Кто, думал я, глядя на величину этих залов и высоту потолков? Кто приходит сюда на экскурсии?

Несколько часов спустя Агнес увела меня из музея, и мы вернулись в «Рояйл Викинг». У меня все еще кружилась голова от всех этих волшебных, невозможных вещей, и мне было не до ее роскошного тела – мускулистого, но более женственного, чем у Афродиты, Елены Троянской и феи Морганы. Я не мог осознать увиденного. Это она, моя прекрасная Агнес, была охотницей, сразившей их всех. Неудивительно, что пальцы у нее сильные – ведь она привыкла держать в руках мачете, арбалет, снайперскую винтовку, болас и газовый пистолет. Она рассказала мне о своих охотничьих экспедициях, о том, как шла по следу, как убивала, как выслеживала свою дичь в далеких краях: в Петре и Ангкоре, в Теотиуакане и Тибете, в Джиннистане[133] и Мезрии[134], на Острове Черепа[135], на Мальте и Кноссе.

А потом она сказала:

– Меня очень влечет к тебе, Гордон, но я знаю, что ты попросишь меня поехать с тобой, и жить в Америке, и быть твоей женой. Не стану лгать – я схожу с ума при одной мысли, что могла бы вечно заниматься с тобой любовью, но…

На следующий день я отправился на поиски авеню Циклопов. Ты знаешь, Генри – я отлично ориентируюсь на местности, как охотничья собака. Я нашел улицу, где мы оставили машину. Узнал все закоулки, в которые мы сворачивали, даже при свете дня, и дошел до авеню Циклопов. Название улицы, разумеется, поменялось. На табличках теперь значилось «Остерлангатан», и никакого музея там не было. То есть, скорее всего, он был, но без проводника и ключа, извлеченного из кармашка летнего платья, найти его я не мог. Я ушел ни с чем и вернулся домой. Вот и вся история, за исключением пары моментов…

Во-первых, при чем тут странный доктор Фукс? Агнес прямо ничего не сказала, но у меня создалось впечатление, что она сжалилась над этим несчастным. Он любил ее и всюду ходил за ней следом. Его жизнь без нее ничего не значила, и Агнес позволила ему быть ее ассистентом. Она сказала, что он ее «находчик». Я не спросил, что она имеет в виду и что он «находит». Перед моим отъездом Джон-Генри позвонил попрощаться и сказал, что нашел пару латексных перчаток, явно принадлежавших Фуксу. Они пропитались зловонной жидкостью, похожей на пот, но сам доктор Фукс бесследно исчез, оставив огромный счет за отель, который пришлось оплачивать Джону-Генри и оргкомитету конференции.

И во-вторых… спорим, про него ты уже забыл.

Именно, Генри. Перо.

Я выдрал его из хвоста огромной птицы Рух, которую выследила и убила Агнес. Чучело птицы свисало с потолка «Музея невообразимых созданий» достаточно низко, чтобы я мог дотянуться и украсть на память перо. Думаю, что в глубине души (во всяком случае, не в глубине штанов) я сознавал, что мне не удастся заполучить этот приз, это сокровище, самую прекрасную в мире женщину – вот и украл перо, чтобы ее вспоминать. Это всё, что у меня осталось: огненно-красное перо из хвоста птицы, которая пыталась унести Синдбада-морехода.

И знаешь, почему она отказала мне, почему послала меня подальше? Я ведь не сразу сдался – я умолял, говорил ей, как нам хорошо вдвоем. Она согласилась, что это так, но сказала, что у нас ничего не получится. Знаешь почему, Генри?

Потому что я был слишком легкой добычей. Я недостаточно сопротивлялся, чтобы распалить ее охотничий азарт.

Что? Думаю ли я, что мы еще увидимся с ней?

Генри, она все время у меня перед глазами. Привычный мир, ты, университет, эти дома, и улицы, и почтовые ящики, и стакан с виски в моей руке – все это как прозрачный экран, на котором показывают кино. А позади этого экрана я вижу ее – мою прекрасную Агнес. Она сидит в плетеной рыбачьей лодке, чей парус рвется от страшного ветра, поднятого огромными крыльями птицы Рух. Хвост птицы бьет по изумрудной воде, поднимая гигантские волны. В руках у Агнес турецкая сабля, ее нефритовые глаза горят огнем, и я знаю, что у огнеперого чудища, стремящегося опрокинуть лодку, вытащить Агнес на берег и полакомиться ее плотью, шансов не больше, чем у снежка в циклотроне. Никакая глупая скотина не выстоит против этой яростной воительницы. Даже, прости за каламбур, старуха Рух.

Вижу ли я ее? О да. Я вижу ее отчетливей, чем тебя, Генри. Возможно, мой мир никогда не обретет прежней четкости после того, как я прошел по залам и галереям музея на авеню Циклопов. Но ее я всегда вижу ясно, как день.

Для глупой скотины этого видения и чертова красного пера почти достаточно, чтобы продолжать жить. Будь другом, плесни мне еще «Дэниелса», фляжка радом с тобой. А потом я, может, поднимусь в спальню и попробую поспать. Вот спасибо, Генри.