В половине первого ночи на 51-й улице дул ледяной ветер, такой резкий, что мог запросто просверлить новое очко человеку.

Энни лежала, съежившись в крошечном пространстве между двумя створками крутящейся двери – туда можно было пробраться с улицы, когда копировальный центр закрывался на ночь. Она заблокировала вход продуктовой тележкой, позаимствованной в магазине «Фуд Эмпориум» на Первой авеню, где хранилось все ее добро, и вытащила из нее полдюжины коробочных заготовок из того же «Эмпориума» (остальные она продала какому-то торчку). Две картонки она пристроила за тележкой, чтобы казалось, что дверь просто закрыта из-за ремонта, прочие расставила по периметру для защиты от ветра. Потом устроила себе постель из двух полусгнивших диванных подушек, завернулась в три старых пальто и натянула старую вязаную шапку на сломанный нос. В дверях было, надо сказать, совсем неплохо, даже уютно. Иногда ветер все же пробирался в ее укрытие, но в целом почти не беспокоил ее. Энни свернулась калачиком, прижала к себе грязные останки старой тряпичной куклы и закрыла глаза, но даже во сне продолжала прислушиваться к звукам улицы. Ей хотелось, чтобы ей снова ее приснился малыш Алан. В полусне она прижимала его к себе, как эту тряпичную куклу, чувствуя тепло его тела. Это важная деталь: тело Алана было теплым. Его коричневая ручка на ее щеке, его дыхание, его чудесный младенческий запах – от всего исходило тепло. Когда это было? Сегодня или раньше? Не просыпаясь, Энни поцеловала грязное личико куклы. В дверях было и тепло и удобно.

Внезапно в привычные убаюкивающие звуки улицы врезался рев двух машин, которые на полной скорости вылетели из-за угла Парк-авеню и понеслись по Мэдисон. Даже во сне Энни почувствовала, что улица изменилась – она научилась доверять своим инстинктам после того, как на нее напали в первый раз, чуть не отобрав туфли и кошелек с мелочью. Она сразу проснулась и спрятала куклу в складках пальто. Машины поравнялись с ее убежищем; вытянутый лимузин обогнал «Кадиллак-брогам», который вылетел на тротуар и врезался в фонарный столб. Передняя пассажирская дверь «кадиллака» открылась, из нее вывалился человек и стал отползать. Три двери резко затормозившего лимузина открылись еще до того, как перестали крутиться колеса. Ползущий человек попытался встать, но его схватили и снова силой поставили на колени. Один из пассажиров лимузина, одетый в темно-синее кашемировое пальто, выхватил револьвер и рукоятью ударил стоящего на коленях по голове так, что пробил до кости.

Свернувшись в темноте между створками дверей, Энни видела всё с тошнотворной четкостью. Второй бандит ударил жертву ногой – в ночной тишине отчетливо хрустнул сломанный нос. Темное стекло лимузина опустилось, в окно высунулась рука и передала третьему жестяную банку. С Парк-авеню донессся вой полицейских сирен.

– Держите говнюка крепче, – сказал человек с жестянкой. – Голову, голову ему запрокиньте!

Двое других сделали, как он сказал; из рассеченного лба жертвы виднелась белая кость, из разбитого носа хлестала кровь – в ярком свете фонаря Энни все было видно, как днем. Ботинки несчастного скребли по тротуару. Тот, кому передали жестянку, извлек из кармана бутылку виски.

– Откройте ему пасть!

Мужчина в кашемировом пальто с силой раздвинул челюсти жертвы, и жестяночник стал лить ему в рот виски из горлышка. Несчастный кашлял и захлебывался. Пустая бутылка полетела в канаву, и вслед за виски в горло извивающегося, воющего от боли и страха водителя «кадиллака» полился растворитель из жестянки. Энни видела и слышала всё.

Кашемировый теперь массировал жертве горло, чтобы заставить проглотить всё как есть. Но бедняга умирал дольше и гораздо громче, чем рассчитывали бандиты: он неистово отплевывался, и слюна с кислотой попала на рукав кашемирового пальто. Будь владелец пальто пофигистом, которому плевать на рекомендации журнала «GQ», дальнейшего бы не случилось, но он выругался и попытался оттереть рукав, на мгновение выпустив водителя «кадиллака». Тот воспользовался моментом и, вырвавшись из рук двух других, бросился к убежищу Энни.

Он несся прямо на нее, размахивая руками, вращая глазами и брызжа слюной, как скаковая лошадь. Еще секунда, и он, своротив тележку, разгромит всю квартирку Энни. Она вскочила и тут же оказалась в свете фар «кадиллака».

– Черномазая все видела! – крикнул мужик в кашемировом пальто.

– Чертова бомжиха! – откликнулся тот, что с жестянкой.

– Он все никак не уймется! – заорал третий, извлекая откуда-то револьвер с таким длинным дулом, что непонятно было, как его мог прятать под пальто кто-то меньше Поля Баньяна[77]. Водитель «кадиллака», раздирая руками горло, врезался в тележку. Мужчина, не дотягивавший до Поля Баньяна, выстрелил. «Магнум» 45 калибра, разодрав воздух, пробил голову бегущего человека, оставил дыру на месте лица и окропил дверь кровью с осколками костей, блестящими в свете фар.

Но тот каким-то непостижимым образом всё бежал, как солдат, стремящийся первым прорвать оборону противника. Рухнул он, лишь когда его догнал второй выстрел. На пути этой пули костей не было: она пробила тело насквозь и разнесла стеклянную створку двери. Мертвое тело рухнуло прямо на Энни, отбросив ее через разбитое стекло в офис копировального центра. Все это время четвертый голос кричал из глубин лимузина:

– Ловите бабу! Бабу ловите, она всё видела!

Мужики в пальто ринулись к ней.

Энни перекатилась в сторону, и ее рука наткнулась на что-то мягкое – старая кукла вывалилась из своего гнезда у нее за пазухой.

Тебе холодно, Алан?

Энни подхватила куклу и отползла подальше. Мужики, продираясь через дверь, включили сигнализацию. Скоро здесь будет полиция.

Энни думала только о том, что теперь всё ее имущество выкинут. Картонки, диванные подушки, носовые платки и зеленый кардиган отправят в мусорный бак, тележку вернут в магазин. Она снова останется ни с чем, как когда ее выгнали из комнатенки на углу Сто первой улицы и Первой авеню. Когда у нее забрали Алана.

Раздался оглушительный звон: пуля попала в застекленное изречение на стене. Преследователи разделились, чтобы лучше видеть офис при свете фар. Прижимая к себе куклу, Энни бросилась в коридор, ведущий к служебному входу. Заперто, а бандиты уже совсем близко. Вон справа еще дверь – открыто, внутри темно. Энни юркнула внутрь. В комнате ничего, кроме компьютеров вдоль стен – спрятаться негде. Она заметалась в поисках шкафа или стола, под который можно залезть, споткнулась обо что-то, растянулась на холодном полу и почувствовала лицом слабое дуновение. Пол в комнате состоял из больших съемных плит; одну из них, видно, заменили, но не закрепили до конца, и Энни при падении ее сдвинула. Под полом обнаружилось небольшое пространство.

Она залезла туда, легла на спину и осторожно потянула плиту, пока та не встала на место. Плита легла плотно: если раньше Энни видела отблески света из коридора, то теперь ее окружала полная темнота. Она лежала тихо, освободив голову от мыслей, как делала каждый раз, ночуя на улице – так она становилась невидимой. Коврики, картонки – всё, всё пропало. Осталась только старая кукла, согревавшая ей бок. Бандиты были уже в коридоре и дергали двери.

Я завернула тебя в одеяло, Алан. Тебе должно быть тепло.

Преследователи зашли в комнату с компьютерами.

– Где ж она, черт бы ее подрал?

– Наверно, есть еще какой-то выход, а мы проглядели.

– Может, она в другой комнате заперлась? Давай, что ли, дверь вышибем?

– Ты сигнализацию не слышишь, кретин? Надо выметаться отсюда.

– Он нам яйца оторвет.

– Да ладно. Думаешь, он бы лучше сумел? Он там сидит и смотрит на то, что осталось от Бидди. Думаешь, он доволен, что так получилось?

К сигнализации присоединился истерично нажимаемый раз за разом клаксон лимузина.

– Ничего, потом найдем.

Звук бегущих шагов.

Энни лежала, прижимая к себе куклу, ни о чем не думая и не издавая ни звука. Впервые за этот холодный ноябрь ей было тепло. Она проспала под полом всю ночь.

На следующий день, в последнем нью-йоркском кафе-автомате – опустишь жетон, в окошко выезжает еда – Энни узнала о двух убитых.

Не о том, которого застрелили в дверях – о двух черных женщинах. Бидди, который перед смертью выблевал все свои потроха, занимал первую полосу «Пост», в которую Энни завернулась от ветра, а про женщин ей по секрету рассказал другой бомж, пока она пила чай с рыбным пирогом. Обеих застрелили в переулках из крупнокалиберного оружия. Одну из них, Сьюки, Энни знала.

Понятно, кого искали убийцы и почему они убили Сьюки и ту другую: для белых людей, которые разъезжают по городу в лимузинах, все бездомные черные старухи на одно лицо. Она откусила еще кусок пирога и посмотрела на Сорок вторую улицу за окном. Как же ей теперь быть?

Энни знала наверняка, что эти бандиты будут убивать, пока в центре города не останется ни одного безопасного места для ночлега: в «Пост» писали, что это мафиозные разборки. Предупреждать других женщин не было смысла – им все равно некуда идти. Да они и не захотят. Даже она, зная, что ей угрожает, не собиралась покидать центр города – это был ее ареал обитания. И поэтому ее скоро найдут. Когда хрипатый, рассказавший ей об убийствах, похромал к кранику, из которого здесь наливали кофе, Энни быстро доела свой пирог и выскользнула из кафе так же незаметно, как утром из копировального центра. Стараясь не попадаться людям на глаза, она вернулась на Пятьдесят первую улицу. Место вчерашнего происшествия было огорожено зеленой лентой с надписью «Полицейское ограждение, вход воспрещен». Вокруг, невзирая на это, стояла толпа. На улице было не протолкнуться – помимо обычных офисных работников сюда прибывали зеваки. Чтобы собрать толпу в Нью-Йорке, много не надо – упадет карниз, и через десять минут вокруг соберется миньян[78]. Энни необыкновенно повезло: полиция даже не подозревала, что в деле имелся свидетель. Бандиты, ломясь в дверь, отпихнули тележку в сторону, и полицейские на нее не обратили внимания. Тележка, диванные подушки, картонки, свитера – всё это никуда не делось: часть осела в мусорных баках, а остальное валялось в канаве или на тротуаре, среди мусорных мешков.

Главное, теперь можно не волноваться, что ее ищут и мафия, и полиция. Ей и одних бандитов за глаза хватит. А магазинный пакет с алюминиевыми банками, которые она собирала, чтобы сдать, в целости и сохранности стоит прямо у стенки – значит, будет на что поужинать.

Обходя заграждение, чтобы подобраться к своим пожиткам, Энни заметила одного из вчерашних бандитов – того, в синем кашемировом пальто, который держал Бидди, когда тому вливали в рот растворитель. Он стоял слева от нее, метрах в пятидесяти, и наблюдал за входом в офис и за толпой, рассеянно ковыряя вросший волосок на подбородке. Ее искал.

Энни быстро шмыгнула в какую-то дверь, и ее сразу толкнули в спину.

– Вали-ка отсюда, у нас тут приличный бизнес.

Она в ужасе оглянулась. За ее спиной стоял владелец галантерейного магазина, одетый в серый костюм с широченными отворотами под стать его огромным ушам и малиновым шелковым платком в нагрудном кармашке. В руке он держал деревянную вешалку, явно намереваясь ткнуть ей Энни еще раз.

– Давай-давай, пошевеливайся, – сказал он таким тоном, за который мигом бы получил по морде от любого приличного покупателя.

Энни ничего не ответила. Она никогда ни с кем не разговаривала на улице. На улице нужно молчать.

Пойдем, Алан. Ничего, не пропадем. Не плачь, малыш.

Она снова вышла, стараясь незаметно слиться с толпой, и услышала резкий свист – бандит в кашемировом пальто заметил ее. Он свистел и махал кому-то рукой. Энни побежала, оглядываясь через плечо. Темно-синий «олдсмобиль», припаркованный неподалеку, двинулся ей наперерез, а кашемировый бандит пробивался через толпу с напором скоростного экспресса. Энни бежала, даже не задумываясь, куда. Она испугалась, когда на нее наорал галантерейщик – ее страшила необходимость контакта с другим человеком, но бежать по улице, вливаясь в поток пешеходов, ей было вполне комфортно. Уж это она умела. Энни инстинктивно расширила пространство вокруг себя, растопырив руки; элегантные посетители магазинов и бизнесмены в строгих костюмах испуганно шарахались от грязной черной бродяжки в развевающемся пальто, молясь, чтобы она не задела их дорогие шмотки. Красное море расступилось перед ней и снова сомкнулась, отрезав бандита в кашемировом пальто. Но «олдс» не отставал.

Энни свернула влево, на Мэдисон, двигаясь к центру города. На Сорок восьмой улице велись строительные работы, на Сорок шестой много укромных переулков. «Олдс» неуклонно приближался. На Сорок седьмой, всего в трех домах от Мэдисон, был подвал, в котором можно спрятаться. Сменился светофор; «олдс» попытался проскочить на красный, но на Мэдисон у него не было шансов – через переход уже двигалась толпа пешеходов. Водитель остановился, опустил стекло и высунул голову, чтобы не упустить Энни.

И тут пошел дождь.

Пешеходы побежали быстрее, прикрывая головы сумками и раскрывая зонты. В суматохе Энни мгновенно исчезла из виду. Из-за угла выбежал кашемировый, махнул рукой, показывая шоферу «олдса» налево, поднял воротник и помчался по Мэдисон, расталкивая прохожих локтями. На тротуаре образовались лужи, и дорогие кожаные ботинки кашемирового мгновенно промокли насквозь. Видя, как бомжиха метнулась в переулок позади магазина «Всё за доллар», он бросился следом. Дождь лил как из ведра, их разделяли полквартала и толпы народу, но он ее видел, видел!

Так куда же она подевалась? В переулке никого.

Это был даже не переулок, а тупичок – в нем едва помещалась дюжина мусорных баков. Ни дверей, ни пожарных лестниц, ни окон, до которых можно дотянуться, ни подвалов, ни ниш в стене; даже коробок, за которыми можно было спрятаться, и тех нет.

Пусто.

Но он же видел, как она свернула сюда! Другого выхода нет, и обратно она не выбегала – он с этого переулка глаз не сводил. Значит, она где-то здесь, и найти ее пара пустяков. Кашемировый достал свой «Полис-позитив» 38 калибра. Он любил этот револьвер, полицейское оружие создавало иллюзию безопасности: если придется выбросить его после такого, за что можно сесть всерьез и надолго, то след приведет к полицейскому из Нью-Джерси, у которого кашемировый и подрезал «ПП» три года назад, когда тот напился в клубе для американцев польского происхождения. Он пообещал себе как следует позабавиться с этой грязной обезьяной. Все равно пальто уже промокло насквозь. А дождь не скоро утихнет – льет как из ведра, будто водяная штора повисла в воздухе. Кашемировый медленно шел по переулку, разбрасывая мусор и проверяя баки. Он ее быстро найдет, тут не так много мест, где спрятаться.

* * *

Энни было тепло. Когда она прижала к себе куклу и закрыла глаза, ей показалось, что она снова очутилась в квартире на углу Сто первой и Первой авеню. В тот день к ним пришла женщина из муниципалитета и понесла что-то непонятное про Алана. Про какую-то обезьянкуи про исследования ученых, а Энни сидела и баюкала малыша.

В ее убежище было уютно и тепло. Она лежала тихо, не шевелясь.

Хорошо здесь, правда, Алан? Кому тепло? Нам тепло. Спрячемся, полежим тут тихонько, и эта неприятная леди уйдет.

Слышался грохот опрокинутых мусорных баков.

Никто нас не найдет, малыш. Ш-шш, тише.

Кашемировый, держа револьвер наготове, набрел на доски, прислоненные к стене. За досками дверь. Все ясно, бомжиха там, больше ей быть негде. Он отшвырнул доски: стальная дверь была заперта на замок.

По лицу кашемирового стекал дождь, волосы прилипли ко лбу, пальто воняло мокрой псиной, про ботинки страшно было и думать. У последнего мусорного бака, самого большого, крышка оказалась почти сухая – значит, опустили ее буквально вот только что. Кашемировый, спрятав в карман револьвер, притащил пару пластиковых ящиков, поставил один на другой и взобрался на них. Балансируя на ящиках, он с трудом открыл крышку, снова выхватил револьвер и свесился внутрь. Бак был почти полон, дождь превращал отбросы в жидкую кашу. Кашемировый наклонился чуть ниже.

Чертова обезья…

Руки, вынырнувшие из недр бака, схватили его за отвороты пальто и потащили вниз. Он с головой ушел в зловонную жижу, револьвер выстрелил, пуля отрикошетила от поднятой крышки. Кашемировое пальто мгновенно пропиталось водой и мусором.

Энни встала ногами ему на шею, не давая подняться, все глубже вдавливая его лицом в размякший от воды мусор. Кашемировый отчаянно сопротивлялся, задыхаясь в отбросах. Один раз – все-таки он был крупный, сильный мужчина – он скинул Энни с себя. Она едва не упала, но вовремя ухватилась за стенки бака и затолкала врага еще глубже. Наверх высунулась рука, облепленная коричневой слизью и полусгнившими листьями салата. Револьвера в руке не было – он лежал на дне бака. Кашемировый барахтался что есть мочи, стараясь найти опору. Энни подпрыгнула, погрузив его еще ниже – он уже пускал пузыри. Изловчившись, он ухватил Энни за ногу. Она стала отбиваться другой, пока под ботинком что-то не хрустнуло.

Борьба продолжалась долго; Энни потеряла счет времени. Дождь не утихал, вода переливалась уже через край. Трепыхание внизу усилилось и затихло. Энни еще долго стояла, дрожа и пытаясь вспомнить чувство, когда тебе бывает тепло. Наконец она вылезла, застегнула пальто на все пуговицы и пошла прочь, думая об Алане и о неподвижном теле у себя под ногами. Крышку она закрывать не стала.

Когда она, наконец, решилась выйти на улицу, «олдса» нигде не было. Красное море прохожих снова расступилось перед ней – перед ее запахом, перед жижей, стекавшей с ее пальто, перед грязной куклой, которую она прижимала к себе. Помедлив с минуту, Энни свернула направо.

Нескончаемые потоки дождя продолжали низвергаться на город.

Никто не остановил ее, когда она собирала свое добро на Пятьдесят первой улице – полиция думала, что она просто роется в мусоре, зеваки сторонились, боясь испачкаться, а владелец копировального центра был только рад, что кто-то уберет это барахло от его дверей. Энни собрала все что могла и пошла своей дорогой, надеясь, что денег от алюминиевых банок хватит на какую-нибудь ночлежку, где можно будет обсохнуть. Она не была грязнулей, наоборот – даже ночуя на улице, всегда за собой следила. Можно быть немного растрепанной, но искупаться в помоях – это уж слишком. Бедную куклу тоже нужно высушить и почистить. Недалеко от Второй авеню живет одна белая женщина. Она вегетарианка, говорит с акцентом и порой пускает Энни поспать в свой подвал. Самое время к ней попроситься.

Женщина не отказала бы, но ее не было дома. Пришлось ночевать на стройке – на месте старого универмага «С. Кляйн» строили Башни Зекендорфа[79].

Мужчины из лимузина почти неделю искали ее, но однажды, когда Энни брала газеты из урны на Мэдисон, кто-то схватил ее сзади. Это был тот, кто насильно поил Бидди – сначала виски, потом растворителем. Он развернул Энни к себе. Отреагировав инстинктивно (как в тот раз, когда шпана хотела отнять у нее кошелек), она изо всех сил боднула его в лицо. Бандит, спотыкаясь, сошел с тротуара на проезжую часть, где его чуть не сбило такси. Он стоял и тряс головой, а Энни уже неслась по Сорок четвертой. Было ужасно жаль снова бросать тележку – теперь-то уж вещи пропадут точно.

Дело было накануне Дня Благодарения.

В центре города нашли тела еще четырех черных женщин.

Энни уходила от погони, как умела. Забегала в магазины, имеющие выход на соседние улицы. Она знала одно – позади опасность, кто-то хочет сделать плохое с ней и с ребенком. В квартире было так холодно. С начала ноября и до первого снега домовладелец держал отопление на минимальной отметке. Она сидела в холодной квартире и баюкала малыша, стараясь согреть его. Когда ее пришли выселять, она все еще прижимала его к себе. Его забрали, синенького и очень тихого, а Энни вышла и пустилась бежать – бегать она умела. Она бежала туда, где до них с Аланом не доберутся, всегда зная, что позади враг.

Энни добежала до знакомого нового небоскреба – в магазинах, которые были там раньше, выкидывали на помойку много хороших вещей. Этот, новый, назывался «Торговый центр Ситикорп». Энни забежала внутрь, огляделась. Внутри всё украсили ко Дню Благодарения. Она бросилась к эскалаторам, поднялась на второй этаж и на третий. Главное – не останавливаться, иначе вышвырнут на улицу или арестуют. Перегнувшись через перила, она посмотрела вниз. Бандит был уже там, но ее не видел – просто стоял и оглядывался по сторонам.

Есть много историй о матерях, которые в одиночку поднимают искореженный автомобиль, чтобы вытащить своего ребенка.

Когда прибыла полиция, очевидцы рассказали, что своими глазами видели, как тучная пожилая негритянка подняла огромную пальму в терракотовом горшке, взгромоздила ее на перила, примерилась и сбросила прямо мужчине на голову. Пальма пролетела три этажа и пробила несчастному череп. Свидетели клялись, что это правда, но кроме «пожилая», «черная» и «в обносках», про эту загадочную женщину никто ничего толком сказать не мог. Энни к тому времени и след простыл.

На первой странице «Пост», из которой Энни сделала стельку для правого ботинка, была фотография четырех мужчин; их обвиняли в убийстве более дюжины черных бездомных женщин. Статью Энни не стала читать.

Дело близилось к Рождеству, и погода была ужасная. Энни лежала в дверном проеме почтового отделения на углу Лексингтон и Сорок третьей. Она завернулась в одеяло, надвинула шапку на нос и обложилась своими вещами, сложенными в мусорные мешки. Пошел снег. Мимо проходили мужчина в пальто фирмы «Барберри» и женщина в норковой шубке. Они приехали в Нью-Йорк из Коннектикута и остановились в отеле «Хелмсли», чтобы отпраздновать одиннадцатую годовщину свадьбы и побывать в театрах.

Когда они поравнялись с Энни, мужчина остановился.

– Ужасно! – воскликнул он. – В такую-то ночь! Просто ужас.

– Дэннис, прошу тебя, – сказала его спутница.

– Не могу я просто так пройти мимо, – ответил мужчина. Он стянул перчатку и полез в карман за деньгами.

– Бродяги не любят, когда к ним пристают, – сказала женщина и потянула мужа за собой. – Они могут сами о себе позаботиться. Помнишь, мы читали про это в «Таймс»?

– Черт, Лори, скоро ведь Рождество, – мужчина вынул из бумажника двадцатидолларовую банкноту. – Пусть хоть сегодня поспит в теплой постели. В такую погоду одному на улице не выжить. Господи, не такие уж это большие деньги.

Он вырвался от жены и подошел к Энни. Он не видел ее лица, но откуда-то из-под шапки в воздух струился пар от дыхания – значит, жива.

– Мэм, – сказал он, наклоняясь к ней. – Мэм. Возьмите, пожалуйста, – он протянул Энни банкноту.

Энни не ответила. Она ни с кем на не разговаривала улице.

– Прошу вас, мэм, позвольте вам помочь. Возьмите деньги и переночуйте сегодня где-нибудь. Прошу вас.

Он подождал, надеясь на ответ (пусть бы его даже к черту послали – по крайней мере, не в чем будет себя упрекнуть), но Энни молчала.

Наконец, мужчина положил банкноту ей на колено – он предполагал, что это колено – и покорно последовал за женой. Три часа спустя, после вкусного ужина, они решили, что будет очень романтично прогуляться до «Хелмсли» по свежему снегу. Проходя мимо почты, они увидели, что бездомная так и не двинулась с места, а деньги так и лежат нетронутые. У мужчины не хватило духу заглянуть под одеяло и проверить, жива ли она. Забирать двадцатку он тоже не стал, и они с женой пошли дальше.

Уютно свернувшись в своем теплом коконе, Энни прижимала Алана к груди, гладила его по спинке, чувствовала на щеке его теплые пальчики.

Всё хорошо, малыш, всё хорошо. Мы в безопасности. Тише, маленький. Никто тебя не тронет.

Психологам, исследующим поведение животных, наверняка знаком эксперимент с плюшевой обезьянкой. В ходе эксперимента выяснилось, что если самке орангутанга, у которой умер детеныш, дать мягкую плюшевую игрушку, обезьяна будет заботиться о ней, как о живом детеныше. Но если игрушка будет из дерева или глины, мать не обратит на нее внимания. Игрушечная обезьянка должна быть мягкой. Она помогает матери пережить потерю.