У Костнера была дама и еще восьмерка, которую он пока не открыл; крупье открыл четверку, и Костнер решил больше карт не брать. Он приподнялся; крупье перевернул еще карту – шестерка. Крупье смахивал на персонажа из фильма с Джорджем Рафтом года так тридцать пятого: ледяные серые глаза, ухоженные руки с длинными, как у нейрохирурга, пальцами, прямые гладко зачесанные назад черные волосы, открывающие высокий бледный лоб. Он сдавал карты, не поднимая глаз. Тройка, еще тройка, черт, пятерка – всё: очко сложилось, и последние тридцать долларов Костнера – шесть пятидолларовых фишек – прошелестели по сукну и перешли к крупье. Вот и всё. Проигрался в хлам. Остался без гроша в Лас-Вегасе, штат Невада – крупнейшей игровой площадке Запада. Костнер соскользнул со своего удобного кресла и повернулся к столу спиной. Там снова началась игра, как будто ничего не случилось, как будто волны сомкнулись над утопленником: вот он тут – а вот его уже нет, и никто ничего не заметил. Никто не заметил, как одинокий игрок потерял последнюю надежду на спасение. Теперь перед Костнером стоял выбор: добраться на перекладных до Лос-Анджелеса и попытаться хоть как-то начать новую жизнь… или вышибить себе мозги.

Варианты, прямо скажем, так себе.

Костнер поглубже засунул руки в карманы своих грязных поношенных штанов и пошел вдоль ряда звенящих и дребезжащих игровых автоматов к выходу.

Внезапно он что-то нащупал в кармане и остановился. Справа от него, не замечая ничего вокруг, играла на двух автоматах сразу матрона лет пятидесяти, на каблуках, в ярких лиловых капри и блузке «Шип-эн-Шор». Она азартно бросала монетки и по очереди дергала рычаги автоматов. Запас четвертаков в ее бумажном стаканчике казался неисчерпаемым. В этой женщине было нечто сюрреалистическое: лицо лишено всякого выражения, глаза смотрят в одну точку, только руки, как у робота, двигаются. Лишь когда звук гонга возвестил чей-то выигрыш, она подняла взгляд. И тут Костнер понял, насколько преступен, аморален и страшен Вегас и весь этот легальный игорный бизнес, расставляющий свои ловушки с аппетитными приманками перед наивными людьми: лицо женщины, посеревшее от ненависти, зависти и желания, будто застыло во времени просто потому, что другой одурманенный выиграл небольшой джекпот, который еще глубже затянет его в омут, соблазняя удачей и везением. Да, выигрыш – это самая яркая приманка в полном отчаявшихся рыбешек море.

То, что Костнер нащупал у себя в кармане, оказалось серебряным долларом. Он вынул его, оглядел.

Изображение орла почему-то ужасно его позабавило.

От полного безденежья его отделяло каких-то полшага, но еще оставалось то, что крупные игроки называют «преимуществом»: одна последняя нераскрытая карта. Один серебряный доллар, новенький, блестящий, извлеченный из кармана, оказавшемся не столь глубоким, как омут, в который собирался с головой нырнуть Костнер.

«А, к черту всё», – подумал он и повернулся к автоматам.

Он думал, что долларовых автоматов уже не осталось, – не было смысла их держать после того, как Монетный двор США объявил о нехватке металлических денег. И все же среди одноруких бандитов для десятицентовиков и четвертаков затесался один долларовый, с джекпотом в две тысячи долларов. Костнер заулыбался, как дурак. Помирать, так с музыкой. Он бросил свой доллар в щель и ухватился за тяжелую, хорошо смазанную ручку из литого алюминия и штампованной стали. На конце у нее был большой пластиковый шарик, сделанный так, чтобы удобнее было тянуть – хоть весь день дергай, не устанешь.

Костнер не стал обращаться к вселенной с молитвами и просто потянул ручку.

Она родилась в Тусоне. Мать у нее была чистокровной индианкой чероки, а отец – каким-то бродягой, мать работала в забегаловке для дальнобойщиков, и он заглянул туда, чтобы съесть стейк с гарниром. Мать еще не отошла от какой-то неприятной истории – неизвестно что там случилось, но кончилось всё не очень – и ей хотелось секса. Секс тоже вышел с гарниром. Гарнир, по имени Маргарет Энни Джесси, появился на свет девять месяцев спустя. У девочки были черные волосы и светлая кожа, и ждала ее бедность. Двадцать три года спустя Маргарет Энни Джесси, взращенная на рекламе «Клерол» и «Берлиц», превратилась в создание, одержимое идеальным имиджем и погоней за успехом, а ее имя сократилось до Мэгги.

У Мэгги были длинные точеные, как у жеребенка, ножки, чуть широковатые бедра – вызывающие у мужчин желание как следует за них подержаться, – плоский мускулистый живот и тончайшая талия – с такой талией хорошо смотрится любой стиль, от облегающих сверху платьев с широкой юбкой до обтягивающих брючек. Грудь у нее отсутствовала – соски были, а самой груди не было, как у дорогой шлюхи (по меткому наблюдению О’Хара). Но вкладки для лифчика она никогда не использовала. Да и кому важны буфера, детка, когда там столько всего куда более ценного: гладкая шея, как у статуи Микеланджело, и лицо, о, такое прекрасное лицо. Гордо вздернутый, пожалуй, немного чересчур воинственный подбородок (ну, если б тебе пришлось отбиваться от стольких охотников облапать, у тебя б такой же был, дорогуша); маленький ротик, капризная нижняя губка, которую так приятно прикусывать, казалось, она наполнена нектаром, который только и ждет случая, чтобы извергнуться наружу; нос с раздувающимися ноздрями, выгодно оттеняющий лицо (какими словами можно было бы описать такой нос? «Орлиный», «аристократический», «классический», что-то вроде этого); скулы, выпуклые и четкие, как первая полоска земли, увиденная моряком после десяти лет в открытом море – эти скулы отбрасывали мрачные тени на юные прекрасные черты; великолепное лицо, одним словом. Глаза древних королей, глаза чероки смотрят на тебя будто из замочной скважины, в которую ты подгладываешь, развратные, манящие глаза, обещающие позволить всё.

Роскошные белокурые кудри, старомодно подстриженные под пажа, как нравилось мужчинам, блестящими волнами спадали ей на плечи; никаких новомодных причесок, причудливых завивок или вытянутых щипцами прядей, похожих на спагетти, именно такие волосы, какие требуются мужчине, чтобы запустить в них руки и притянуть к себе это прекрасное лицо. Мэгги была женщиной, с которой легко управляться – роскошной заводной куклой, податливой и соблазнительной.

Ей было двадцать три, и она твердо решила выбраться из нищеты, которую ее мать всю жизнь называла «очищением», пока не погибла в пожаре от загоревшегося на сковородке жира в обшарпанном трейлере посреди Аризоны. Что ж, по крайней мере, больше не будет клянчить деньги у своей малышки Мэгги, разносившей напитки топлесс в одном из заведений Лос-Анджелеса. (Наверняка где-то в глубине души Мэгги – если хорошенько поискать – таилось и сожаление о бедной мамочке, которая попала в специальный рай для всех безвинных жертв загоревшегося жира).

Мэгги. Причуда генетики с раскосыми, как у мамочки-чероки, и голубыми, как у похотливого папочки-поляка, глазами.

Голубоглазая крашеная блондинка Мэгги с шикарными ногами и лицом стоит всего пятьдесят баксов за ночь (стоны экстаза включаются). Невинные ирландские голубые глаза, невинного вида французские ножки – Мэгги просто сама невинность. Польская кровь, индейская, ирландская. Ей хватает, чтобы платить за дешевую комнатенку, покупать продукты на восемьдесят баксов в месяц, бензин для «мустанга», посещать специалиста в Беверли-Хиллс по поводу одышки после ночи траха в разных позах: с подмахом, сверху, снизу и прочими женскими штучками. Страсть и секс на продажу, а потом на тебе – одышка. Мэгги, Мэгги, Мэгги, красотка Мэгги Денежные Глаза, родившаяся в Тусоне среди трейлеров и ревматической лихорадки и наделенная жаждой жизни, что заставляет цепляться за любую возможность когтями и зубами, не размениваясь на мелочи. Если для хорошей жизни нужно лечь на спину и реветь, как пантера в пустыне – ничего не поделаешь, всё лучше, чем быть нищей, грязной, чесоточной униженной неудачницей с нечесаными волосами и в затасканном нижнем белье. Ничего нет хуже этого!

Мэгги. Шлюха, проститутка, гулящая девка. Если у тебя есть деньжата, то будет тебе Мэгги-Мэгги. Заплати, что причитается, и она начнет двигаться в нужном ритме, издавая нужные звуки.

У Мэгги был постоянный клиент. Нунсио, сицилиец. Он носил при себе бумажник из крокодиловой кожи с отделением для кредитных карточек. Нунсио был компанейский мужик, транжира, игрок, и вот однажды они с Мэгги отправились в Вегас. Беспроигрышный вариант: ее голубые глаза и его бумажник с отделением для кредиток. Глаза, однако, важнее.

Барабаны за стеклом завертелись, и Костнер понял, что ему ничего не светит. Две тысячи джекпота. Барабаны крутились, позвякивая. Если выпадет три колокольчика или два колокольчика и значок джекпота, он выиграет 18 баксов; если три сливы или две сливы и значок джекпота – 14; три апельсина или два апельсина и значок джек… Десять, пять… два доллара, если крайней слева будет картинка с тремя вишенками. Что-то не так… я тону… что-то…

Звон…

Кружение барабанов…

И тут произошло нечто, о чем не пишут в инструкциях для менеджеров казино. Барабаны щелкнули и остановились одним за другим – клац-клац-клац. На Костера смотрели три одинаковых картинки: три голубых глаза, которые выглядели, как самый настоящий ДЖЕКПОТ! На поднос автомата со звоном высыпались двадцать серебряных долларов, на панели выигрышей над зарешеченным окошечком кассира загорелся оранжевый свет, зазвучал гонг. Менеджер зала игровых автоматов кивнул распорядителю, и тот, поджав губы, направился к потасканному типу, который так и стоял перед автоматом с рукой на рычаге. Символический выигрыш – двадцать серебряных долларов – лежал нетронутым на подносе. Оставшуюся тысячу девятьсот восемьдесят долларов нужно будет получить у кассира. Костнер тупо стоял перед автоматом, а три голубых глаза глядели на него. Он посмотрел в эти глаза, и на мгновение им овладело наваждение – ему показалось, что барабаны автомата остановились и яростно зазвенел гонг. Все отвлеклись от игры и обернулись, чтобы посмотреть на него, даже бизнесмены из Детройта и Кливленда, столпившиеся у столов с рулеткой, на секунду оторвали свои водянистые глаза от прыгающего металлического шарика. Впрочем, им было не видно, сколько он выиграл, и они быстро вернулись к своей рулетке и сигарам. Игроки в блэкджек тоже повернулись на своих стульях и заулыбались: по темпераменту эта игра была ближе к игровым автоматам, чем рулетка, только автоматы все-таки больше развлечение для дамочек, а в блэкджек играют настоящие мужики, которые сами охотятся за своим ускользающим выигрышем. Даже пожилой крупье, который уже не справлялся с быстрым ритмом игровых столов и был переведен в благодарность за верную службу на «пенсионный» участок к Колесу Фортуны у входа, перестал механически выкрикивать: «Еще один выигрыш на Колесе Фортуны!» и посмотрел на Костнера. Минуту спустя он снова вернулся к Колесу, перед которым не было ни одного игрока, и объявил еще один несуществующий выигрыш.

Издалека до Костнера донесся звук гонга. Наверняка это значило, что он выиграл две тысячи долларов. Но это же невозможно! Он еще раз посмотрел на картинки. Если бы он выиграл, там было бы написано «джекпот». Но никакого «джекпота» там не было; вместо этого на него смотрели три голубых глаза.

Голубые глаза?

Где-то в глубине его подсознания что-то щелкнуло, и Костнера словно ударил электрический разряд в миллиард вольт. Волосы у него встали дыбом, из кончиков пальцев потекла кровь, глаза вытекли, каждая клеточка начала излучать радиацию. Где-то там – не здесь – он с кем-то слился в единое целое.

Голубые глаза?

Неожиданно все звуки стихли: звон гонга, стук фишек, бормотание игроков, выкрики крупье – все исчезло, и Костнер погрузился в тишину, слившись с кем-то по ту сторону через эти голубые глаза. Секунда – и это чувство испарилось: он снова был один, как будто чья-то гигантская рука выпустила его, едва не раздавив. Обессиленный, он пошатнулся и едва не упал.

– Ты в порядке, парень? – чья-то рука ухватила Костнера за локоть, поддерживая его. Гонг все еще звенел; Костнер никак не мог отдышаться после своего странного «путешествия». Наконец, его взгляд сфокусировался, и он увидел, что перед ним стоит коренастый распорядитель казино, который дежурил, когда он играл в блэкджек.

– Да, всё нормально. Просто голова закружилась.

– Похоже, ты сорвал большой куш, дружище, – распорядитель широко улыбнулся, но это была натянутая, безрадостная улыбка – сплошное напряжение мышц и условный рефлекс.

– Да… здорово… – Костнер попытался улыбнуться в ответ, но его все еще трясло от завладевшего его сознанием электричества.

– Разреши, я посмотрю, – сказал распорядитель, обходя Костнера и глядя в стекло автомата. – Да, три значка джекпота, всё верно. Ты выиграл.

Тут до Костнера дошло. Две тысячи долларов! Он посмотрел на автомат и увидел…

Три значка «ДЖЕКПОТ». Никаких голубых глаз – просто слова, означавшие деньги. Костнер лихорадочно огляделся по сторонам: с ума он, что ли, сошел? Откуда-то за пределами казино до него донесся звонкий серебристый смешок. Он выгреб из поддона двадцать серебряных долларов. Распорядитель опустил монету, сбросил джекпот и проводил Костнера к кассе, разговаривая тихо и чрезвычайно вежливо. У кассы он кивнул усталому человеку, проверявшему кредитоспособность игроков по крутящейся картотеке.

– Барни, у нас джекпот на долларовом автомате «Вождь», номер 5–0–0–1–5. – Распорядитель снова улыбнулся Костнеру. Тот попробовал улыбнуться в ответ, но без особого успеха. Его точно оглушили.

Кассир справился с книгой выплат, чтобы уточнить сумму, и наклонился к Костнеру.

– Чек или наличные, сэр?

Костнер снова оживился.

– А примут его у меня, чек ваш? – Все трое засмеялись. – Ладно, пусть будет чек.

Кассир аккуратно выбил на специальном автомате сумму: две тысячи долларов.

– А двадцать серебряных долларов – это вам подарок от казино, – сказал он, протягивая чек Костнеру.

Костнер взял чек и уставился на него. Он все еще не мог поверить своей удаче. Две штуки – его путь снова вымощен желтым кирпичом. Когда они шли через казино обратно, распорядитель любезно осведомился:

– Что собираетесь делать с деньгами?

Костнер задумался. У него не было каких-то определенных планов. Внезапно его осенило.

– Хочу еще раз сыграть на том автомате.

Распорядитель – прирожденный подхалим – расплылся в улыбке. Он знал: парень потратит двадцать серебряных долларов на «Вождя», а потом перейдет к играм посерьезнее: блэкджеку, рулетке, баккара… через пару часов казино вернет себе эти две тысячи, как всегда.

Распорядитель проводил Костнера к автомату и похлопал его по плечу.

– Удачи, приятель.

Как только он отвернулся, Костнер опустил в автомат доллар и потянул рычаг. Распорядитель успел отойти всего на несколько шагов, когда услышал невероятное: щелчки остановившихся барабанов, звон серебряных долларов, высыпавшихся в поддон, и оглушительный звук чертова гонга.

Она знала, что этот чертов сын Нунсио – грязный извращенец, ходячая похабщина с навозной кучей вместо мозгов. Чудовище в нейлоновых трусах. Мэгги в разные игры приходилось играть, но от того, что хотел с ней сделать этот сицилийский де Сад, ее прямо замутило. Она чуть в обморок не упала, когда он ей это предложил, а ее сердце – которое специалист из Беверли Хиллс советовал поберечь – заколотилось как бешеное.

– Свинья! – закричала Мэгги. – Грязная мерзкая свинья! – Она вскочила и начала торопливо одеваться. Не став возиться с бюстгальтером, она натянула мальчишеский свитер прямо на голую плоскую грудь, все еще красную после обильных ласк и покусываний Нунсио.

Он сел в постели – жалкий человечек с поседевшими висками, лысиной на макушке и влажными глазами. Вылитый поросенок – Мэгги не промахнулось, назвав его свиньей – и совершенно беспомощный перед ней. Он был влюблен в нее – в эту проститутку, в шлюшку, которую содержал. Свинья Нунсио впервые полюбил и ничего не мог с собой поделать. В Детройте он подобную цыпочку отходил бы так, что мало не показалось. Но Мэгги вила из него веревки. Он попросил ее сделать это потому, что совершенно потерял голову, а она пришла в бешенство. Не настолько уж это было дико.

– Мэгги, милая, дай я тебе растолкую…

– Ты грязная свинья, Нунсио! Дай мне денег. Я пойду в казино, а ты запомни: чтоб до вечера я твое свиное рыло не видела!

Мэгги пошарила у него по карманам и в кошельке и выгребла все наличные – восемьсот шестнадцать долларов, а Нунсио лишь беспомощно глядел на нее. Она как будто пришла из другого мира, о котором он знал только, что это «высший класс», и потому могла делать с ним все, что угодно.

Мэгги… причуда генетики, голубоглазый манекен, красотка Мэгги Денежные Глаза, наполовину чероки и наполовину много чего еще. Жизнь многому ее научила, и она хорошо усвоила эти уроки, став образцовой «классной телкой».

– До самого вечера, ты понял? – она пристально смотрела на него, пока он не кивнул, после чего, кипя от гнева, отправилась в казино – играть, волноваться и думать исключительно о себе.

Мужчины провожали Мэгги взглядами. В ее походке был вызов, она шла, как оруженосец с флагом в руках, как породистая сучка на выставке. Настоящая голубая кровь, чего только не добьешься притворством, если очень захотеть.

Азартные игры Мэгги совершенно не интересовали. Ей просто хотелось прочувствовать неистовство своих отношений со свиноподобным сицилийцем, выплеснуть потребность в островке стабильности на краю оползня, ощутить бессмысленность пребывания в Лас-Вегасе, когда можно было бы уже давно вернуться в Беверли-Хиллс. Она думала о Нунсио, который там, в номере наверху, принимает очередной душ, и все больше заводилась. Сама-то она мылась три раза в день, но у Нунсио такой привычки не было. Он знал, что ее бесит его запах – иногда от него несло мокрой шерстью, она ему так и сказала. Теперь он только и делал, что мылся, хотя терпеть этого не мог. В его жизни хватало грязи, но это постоянное мытье было куда непристойнее. А вот для Мэгги оно, напротив, было необходимостью. Ей нужно было постоянно очищать себя от грязного налета окружающего мира, чтобы оставаться чистой, белой и гладкой – манекеном, а не живым человеком из плоти и волос. Хромированным инструментом, который никогда не ржавеет.

Когда все эти мужчины, все эти Нунсио, трогали ее, они оставляли на ее белоснежном теле пятна ржавчины и сажи, куски липкой паутины. Ей необходимо было мыться, и часто.

Мэгги прошла между столами и автоматами. У нее было восемьсот шестнадцать долларов: восемь банкнот по сто долларов и шестнадцать долларовых бумажек. В разменной кассе ей обменяли эти бумажки на шестнадцать долларовых монет. «Вождь» ждал ее. Это был ее автомат, ее любимый мальчик. Она играла на нем, чтобы позлить сицилийца – он вечно нудил, чтобы она играла на тех автоматах, куда бросают десятицентовики и четвертаки, но она назло всегда шла прямиком к «Вождю» и просаживала пятьдесят, а то и сотню долларов за раз.

Мэгги встала перед автоматом, опустила в щель первый серебряный доллар, дернула рычаг. Нунсио, чертова свинья. Еще доллар, рычаг вниз; сколько это будет продолжаться? Барабаны крутились, трещали, звенели. Кругзакругом раззазаром дзыньдзыньдзынь, а голубоглазая Мэгги все наполнялась и наполнялась ненавистью, думая обо всех прошедших днях и ночах рядом с этой свиньей, и всех днях и ночах со свиньей впереди, и о том, что вот бы заполучить все деньги в этом зале, в этом казино, в этом отеле, в этом городе, прямо сейчас, сию минуту, этого бы хватило, чтобы кругзакругом дзыньдзыньдзынь, и она станет свободной, свободной, и никто больше не будет трогать ее. И вдруг – доллар за долларом всё закрутилось, водоворот вишенок, слив и апельсинов, а потом внезапно БОЛЬ, резкая БОЛЬ в груди, в сердце, в самом центре, как будто туда воткнули иглу, нет – скальпель, и теперь там горел огонь чистой, чистейшей БОЛИ! У нашей Мэгги, красотки Мэгги Денежные Глаза, которая так хотела заполучить все деньги в этом автомате, которая родилась среди нищеты и ревматической лихорадки и прошла нелегкий путь до мытья три раза в день и Очень Дорогого Специалиста в Беверли Хиллс, внезапно случился приступ – инфаркт, и она, как подкошенная, рухнула на пол казино. Мгновенная смерть. Всего лишь секунду назад она держала ручку автомата, собрав всю свою волю, всю ненависть к каждой свинье, с которой ей приходилось кувыркаться, и желая каждой своей клеточкой, каждой хромосомой только одного: высосать из «Вождя» весь его серебряный костный мозг – и вот, лишь секунду спустя (всё произошло так быстро, что это могла быть еще та, первая секунда) ее сердце разорвалось и убило ее. Мэгги лежала на полу, ее тело все еще касалось «Вождя».

На полу.

Мертвая.

Мгновенная смерть.

Лгунья. Вся ее жизнь была ложью.

Мертвая на полу.

[Момент вне времени * во вселенной из сахарной ваты кружатся и мерцают огоньки * они кружатся и несутся вниз по воронке, похожей на бараний рог * рог изобилия, гладкий, кольчатый и скользкий, как брюхо червя * бесконечные ночи, наполненные звоном погребальных колоколов из черного дерева * из тумана * из невесомости * внезапное абсолютное, на клеточном уровне, знание * воспоминания задом наперед * судорожно бормочущая тьма* беззвучный совиный полет безумия, заточенного в пещере призм * нескончаемый песок в горловине песочных часов * волны вечности * расщепляющиеся края вселенной* поднимающаяся изнутри пена * запах ржавчины * горящие жесткие зеленые уголки * память, судорожно бормочущая ослепшая память * семь низвергнувшихся пустот небытия * желтизна * кончики игл, застывшие в янтаре, тянущиеся и удлиняющиеся, как горячий воск * озноб * вонь на остановках * это остановка перед адом или раем * это чистилище * в ловушке, осужденная на одиночество, в разъеденном туманом затерянном мире * беззвучный крик, беззвучный звон, беззвучное кружение кружение кружение * кружение * кружение * кружение * кружение * кружеееееениееееее]

Мэгги хотела заполучить все деньги в автомате и умерла, всей душой желая проникнуть в него. Теперь она смотрела на мир из недр автомата, застряв между адом и раем в своем собственном чистилище, в хорошо смазанной анодированной ловушке, в темнице своего последнего отчаянного желания, в которую она так стремилась, внутри последнего застывшего мгновения между жизнью и смертью. Мэгги очутилась в автомате, от нее осталась только душа – навеки заточенная внутри бездушной машины. Забвение. Ловушка.

– Вы не возражаете, если я позову механика? – еще издалека спросил менеджер зала игровых автоматов. Ему было под шестьдесят; голос ласковый, но в глазах ни света, ни доброты. Он остановил коренастого распорядителя, который направился было к Костнеру, и пошел сам. – Вы же понимаете, нам нужно убедиться, что с автоматом всё в порядке. Может, там кто-то что-то подкрутил, или он сам сломался – ну, вы знаете.

В левой руке у него был кликер вроде тех, с которыми бегают дети на Хэллоуин. Он щелкнул им несколько раз подряд, как взбесившийся сверчок, и между игровыми столами началась беготня. Костнер едва сознавал, что творится вокруг. Вместо того чтобы полностью окунуться в происходящее, ощутить выброс адреналина в кровь, как положено игроку, ухватившему удачу за хвост, он онемел и принимал участие в общей суматохе не больше, чем стакан в пьянке.

Все цвета и звуки покинули его.

Подошел усталый седой механик в серой, как его годами не видящая солнца кожа, куртке. Открыл кожаный футляр с инструментами и с видом человека, покорившегося судьбе, занялся автоматом. Развернул стальной корпус, открыл ключом дверцу в задней стенке, и на мгновение взору Костнера открылись внутренности «Вождя»: пружины, шестеренки, крепления и механизм, управляющий барабанами. Механик посмотрел, покивал, закрыл и запер дверцу, снова развернул автомат лицом, осмотрел барабаны.

– Все в порядке, никакой начинки, – вынес он вердикт и удалился.

Костнер уставился на менеджера.

– Бывает, что люди засовывают в щель кусочек пластика или проволоку, чтобы автомат сработал, как им нужно. Мы называем это «начинкой». Конечно, никто про вас такого не думает, но мы просто обязаны удостовериться, вы же понимаете. Две тысячи – это большой выигрыш, да еще два раза подряд. Надеюсь, вы на нас не в обиде. Если бы, к примеру, это был бумеранг…

Костнер приподнял бровь.

– Это, эээ, еще один способ мухляжа на автоматах. Впрочем, не важно: мы просто хотели провести небольшую проверку, и теперь, когда мы убедились, что всё в порядке, можно пройти в кассу.

Костнеру выплатили еще две тысячи.

Он вернулся к «Вождю» и долго стоял перед ним, вглядываясь в стекло. Девушки-разменщицы, закончившие смену крупье, старушки в грубых рабочих перчатках (чтобы не набить мозолей ручками автоматов), служитель мужской уборной, вышедший пополнить запас спичек, туристы в цветастых рубашках, официанты, пьяницы, игроки с красными глазами, просидевшие за столом всю ночь, танцовщицы с огромными бюстами под ручку со своими низкорослыми папиками – все как один гадали, как поступит этот потрепанный жизнью бродяга.

Костнер не двигался; он просто смотрел на автомат. Все затаили дыхание.

Автомат тоже смотрел на Костнера.

Когда он выиграл во второй раз, через него снова прошел разряд электрического тока, и он опять увидел эти три глаза. Но в этот раз он знал: это нечто большее, чем удача, ведь кроме него никто никаких глаз не видел. Поэтому в этот раз Костнер просто стоял перед автоматом и ждал. И автомат заговорил. В голове Костнера, до сегодняшнего дня наполненной только собственными мыслями, зазвучал чей-то голос. Голос девушки, прелестной девушки. Ее звали Мэгги, и она говорила с ним.

«Я ждала тебя, так долго ждала тебя, Костнер. Почему, думаешь, ты сорвал джекпот? Потому что я ждала тебя. Ты выиграешь все джекпоты, потому что я хочу тебя, потому что ты мне нужен. Люби меня. Меня зовут Мэгги, я так одинока. Люби меня».

Костнер стоял перед автоматом целую вечность. Его усталые карие глаза не отрывались от трех голубых на барабанах. Но никто, кроме него, не видел этих глаз, не слышал этого голоса, не знал о Мэгги.

Он был для нее всем.

Костнер бросил в щель автомата еще один серебряный доллар. Все смотрели на него: и менеджер зала игровых автоматов, и управляющий, и механик, и трое разменщиц, и игроки, повернувшиеся на стульях.

Рукоятка со щелчком вернулась на место, барабаны закрутились, замерли, на поднос посыпались серебряные доллары, и какая-то женщина за столом для игры в кости истерически засмеялась.

Снова зашелся в истерике гонг.

Подошел менеджер и сказал, очень тихо:

– Мистер Костнер, нам понадобится минут пятнадцать, чтобы разобрать и проверить автомат. Уверен, вы понимаете, что это необходимо.

Появились двое механиков, сняли «Вождя» с постамента и увезли в ремонтное помещение в глубине казино. Пока они работали, менеджер развлекал Коснера историями о мошенниках с хитроумными магнитами в одежде и мастерах «бумеранга», которые прячут в рукавах пластиковые приспособления на пружинах. Были даже такие, что умудрялись проносить в казино крошечные электродрели, сверлили в автоматах маленькие дырочки и просовывали в них проволоку. Рассказывая, он то и дело выражал уверенность, что Костнер его понимает.

А Костнер был уверен, что расскажи он менеджеру, в чем тут дело, тот его нипочем бы не понял.

«Вождя» вернули на место, и один из механиков твердо сказал:

– Все в порядке. Работает, как часы. Никакой начинки.

Голубые глаза на барабанах исчезли. Но Костнер знал, что они вернутся.

Ему снова выплатили выигрыш.

Костнер вернулся к автомату и сыграл еще раз. И еще раз. И еще. К нему приставили наблюдателя. Он снова выиграл. И еще раз. И еще. Вокруг него собралась толпа. Слух о везучем игроке мгновенно разнесся по всему Стрипу до самого центра Вегаса, по всем казино, где день и ночь шла игра, и люди потянулись к отелю, казино и неряшливому бродяге с усталыми карими глазами. Зеваки всё прибывали и прибывали, они, словно лемминги, шли на исходящий от него мускусный наэлектризованный запах удачи. А Костнер выигрывал снова и снова. Ему уже выплатили тридцать восемь тысяч. Три голубых глаза, не отрываясь, смотрели на него. Ее возлюбленный выигрывал. А всё она, Мэгги, и ее три денежных глаза. Дело дошло до того, что с Костнером решил поговорить владелец казино. «Вождя» увезли на пятнадцать минут – на дополнительную проверку специалистами из компании, производящей игровые автоматы – и, пока они работали, Костнера пригласили пройти в главный офис отеля. Там его уже ждал владелец. Его лицо было Костнеру знакомо. Где он его видел? В телевизоре? На фото в газете?

– Мистер Костнер, меня зовут Джулс Хартсхорн.

– Очень приятно.

– Вы прямо на волне удачи, как я погляжу.

– Да, давненько мне не везло.

– Но вы же не верите, что кому-то может так везти.

– Пришлось поверить, мистер Хартсхорн.

– Хм. Мне тоже пришлось. Это происходит на моих глазах, в моем казино. Тем не менее, мистер Костнер, мы уверены, что дело либо в поломке автомата, которую мы не в состоянии выявить, либо в том, что вы самый ловкий мошенник, которого я видел в жизни.

– Я не мошенник.

– Как видите, мистер Костнер, я улыбаюсь. Ваша наивность вызывает у меня улыбку. Вы настолько наивны, что думаете, что я поверю вам на слово. Я бы с радостью кивнул и вежливо ответил, что, мол, конечно, вы не мухлююте. Но, видите ли, никто не может выиграть тридцать восемь тысяч, выбив девятнадцать джекпотов подряд на одном автомате. Вероятность такой удачи невозможно даже рассчитать математически. Она столь же мала, как вероятность того, что в течение двадцати минут в наше солнце одновременно врежутся три неизвестных планеты или того, что в Пентагоне, Запретном Городе и Кремле одновременно нажмут на красную кнопку. Это невозможно, мистер Костнер. И, тем не менее, это происходит в моем казино.

– Мне очень жаль.

– Не думаю.

– Ну хорошо, не жаль. Деньги мне пригодятся.

– Для чего именно, мистер Костнер?

– Я пока не думал.

– Понятно. Ну что ж, мистер Костнер. Я не могу запретить вам играть; если вы продолжите выигрывать, мне придется платить, и когда вы выйдете из казино, вас не будет поджидать в темном переулке парочка бородатых громил, чтобы отнять у вас выигрыш. Наши чеки действительны где угодно. Самое большее, на что я могу надеяться, мистер Костнер – это то, что ваша удача станет отличной рекламой для казино. Все крупные игроки Вегаса сейчас собрались у нас и ждут, когда вы снова опустите доллар в автомат. Конечно, если вы продолжите в том же духе, это не возместит мне убытки, но хоть что-то я с этого получу. Каждый лопух хочет играть там, где кто-то оседлал удачу. Все, чего я прошу – это чтобы вы немного помогли нам.

– Это самое меньшее, что я могу сделать, чтобы отблагодарить вас за щедрость.

– Острить пытаетесь?

– Простите. Что вам от меня нужно?

– Мне нужно, чтобы вы выспались. Проспали часов десять.

– Пока вы будете разбирать «Вождя» на винтики?

– Именно.

– Если я хочу продолжать выигрывать, это будет глупейшим поступком. Может, вы туда всунете какую-нибудь хреновину, чтобы я не выиграл, даже если потрачу все эти тридцать восемь тысяч до последнего доллара.

– Наше казино лицензировано штатом Невада, мистер Костнер.

– А я вырос в приличной семье, и посмотрите на меня – я бродяга с тридцати восемью тысячами в кармане.

– С автоматом ничего не случится, мистер Костнер.

– Тогда зачем убирать его на десять часов?

– Чтобы как следует проверить его в мастерской. Если там что-то не в порядке – что-то незаметное на первый взгляд, вроде усталости какой-нибудь детали или стершаяся шестеренка – мы хотим это знать, чтобы избежать подобных неисправностей у других автоматов. Кроме того, за десять часов слухи о вашем выигрыше разнесутся по всему городу; лишняя публика нам не помешает. Некоторые из этих зевак останутся играть у нас, и это несколько компенсирует банк, который вы сорвали на одном автомате.

– Вы предлагаете поверить вам на слово.

– Этот отель будет работать, и когда вы его покинете, Костнер.

– Если я буду продолжать выигрывать? Не уверен.

Улыбка Хартсхорна посуровела.

– Да, верно подмечено.

– Так что это так себе аргумент.

– Других у меня нет. Если вы хотите вернуться к автомату, я не имею права вас удерживать.

– Что, и мафия со мной разбираться не будет?

– Простите?!

– Я сказал: «Что, и мафия»…

– У вас очень странная манера выражаться. Я понятия не имею, о чем вы.

– О, уверен в этом.

– Вам нужно меньше читать таблоиды. У нас абсолютно легальный бизнес. Я просто прошу вас об услуге.

– Ну хорошо, мистер Хартсхорн. В конце концов, я три дня не спал. Десять часов сна поставят меня на ноги.

– Я попрошу секретаря найти вам комнату на верхнем этаже, там не шумно. Спасибо вам, мистер Костнер.

– Да ладно, забудьте.

– Боюсь, это невозможно.

– Ну что ж, сегодня произошло много невозможного.

Костнер направился к двери. Хартсхорн закурил сигарету.

– Да, кстати, мистер Костнер…

Костнер обернулся.

– Да?

У него помутнело в глазах, а в ушах зазвенело. Хартсхорн колебался где-то вдалеке, как марево на горизонте в прерии; как воспоминания, от которых Костнер бежал через всю страну; как жалобные мольбы, раздражающие каждую клеточку его мозга – голос Мэгги. Она все еще говорила с ним… говорила…

«Они попытаются разлучить нас».

Все, о чем он мог думать – это десять часов обещанного сна. Внезапно сон стал первостепенной необходимостью – важнее денег, забвения, чего угодно. Хартсхорн всё говорил, но Костнер его не слышал, только видел упругое движение его губ, как будто кто-то выключил звук. Он потряс головой, пытаясь прогнать этот морок, но безуспешно: теперь его окружали с полдюжины Хартсхорнов, которые то сливались друг с другом, то снова разделялись, и всё, что он слышал, был голос Мэгги.

«Здесь так тепло, а я совсем одна. Если ты придешь, я буду любить тебя. Прошу тебя, поторопись, иди ко мне».

– Мистер Костнер?

Голос Хартсхорна пробился через окутывающий Костнера войлок усталости. Он снова попытался сосредоточиться. Его изможденные карие глаза, наконец, сфокусировались на Хартсхорне.

– Вы слышали историю про этот автомат? – спросил тот. – Пару месяцев назад с ним произошло нечто необычное.

– Что?

– На нем играла девушка и прямо там умерла – сердечный приступ. Потянула за рычаг и тут же рухнула на пол.

Костнер замер, положив руку на ручку двери. С минуту он молчал. Ему ужасно хотелось спросить Хартсхорна, какого цвета были глаза у той девушки, но он боялся, что владелец отеля ответит: голубые.

– Похоже, что этот автомат приносит вам одни несчастья, – наконец сказал он. Хартсхорн загадочно улыбнулся.

– И сколько еще может принести.

Желваки Костнера напряглись.

– Вы намекаете на то, что я тоже могу умереть? Ужасное несчастье, правда?

Улыбка Хартсхорна превратилась в иероглиф, печать, навечно застывшую на губах.

– Приятных снов, мистер Костнер.

Во сне Мэгги снова пришла к нему – узкобедрая, с загорелой золотистой кожей, с голубыми глазами, глубокими, как всё прошлое мира, подернутыми мерцающей лиловой паутинкой. Ее упругое тело… именно такое тело и было у Женщины с начала времен. Мэгги пришла к нему.

– Здравствуй! Я пришла издалека.

– Кто ты? – изумленно спросил Костнер. Он стоял на холодной земле в какой-то долине или на горном плато? Вокруг них завывал ветер или вокруг него одного? Она была прекрасна, и он видел ее так четко, или ее окружал туман? Ее голос был звучным и глубоким или, наоборот, мягким и нежным, как распустившийся ночью цветок жасмина?

– Я Мэгги. Я люблю тебя. Я ждала тебя.

– У тебя голубые глаза.

– Да. – (С любовью в голосе.)

– Ты так красива.

– Спасибо. – (С кокетливым смешком.)

– Но почему я? Почему всё это случилось со мной? Не ты ли та девушка с больным сердцем, которая…?

– Я Мэгги. Я выбрала тебя, потому что нужна тебе. Тебе уже давно был кто-то нужен.

И тут на Костнера нахлынуло прошлое, и он осознал, что совсем одинок и что так было всегда. У него были добрые, любящие родители, которые понятия не имели, кто он, кем хочет быть и в чем его дар. Он сбежал из дома подростком и с тех пор всегда был один. Дни, месяцы, годы в одиночестве. У него было много знакомых женщин, деливших с ним еду, постель, поверхностные интересы, но никого, к кому бы он прикипел всей душой. Потом появилась Сюзи; с ней его жизнь наполнилась светом, а в воздухе разлился аромат весны, до прихода которой всегда оставался ровно один день. Впервые в жизни он по-настоящему смеялся, зная, что наконец-то всё будет хорошо. Он полностью отдался ей, разделил с ней свои мечты, свои тайные помыслы. И она приняла его таким, какой он есть. Наконец у него был дом, было место в чьем-то сердце. Нежности, которые он раньше высмеивал, теперь казались ему истинным чудом. Они долго прожили вместе. Он содержал и Сюзи, и ее сына от первого брака. О бывшем муже она никогда не говорила, а потом, в один прекрасный день, он вернулся. Сюзи всегда знала, что он вернется. Мерзкий, злобный, порочный тип, чьей женщиной она всегда оставалась. Костнер понял, что его просто использовали, как подручное средство, как ходячую чековую книжку, пока ее кошмарный бродяга не вернется домой. Сюзи забрала у него всё, выжала его, как лимон, а потом попросила уйти – и он ушел безропотно, без скандала, потому что она высосала из него всю волю к борьбе. Бесцельно двинулся на запад и, наконец, добрался до Лас-Вегаса, где окончательно достиг дна. Там, на дне, он и встретил прекрасную голубоглазую Мэгги. Она явилась ему во сне.

– Я хочу, чтобы ты принадлежал мне. Я люблю тебя.

Ее слова трепетали у него в голове. Он знал, что это правда и что она тоже принадлежит ему. Наконец-то ему досталось нечто особенное.

– Могу ли я тебе доверять? Раньше я никому не верил. Особенно женщинам. Но ты права, мне кто-то нужен. Очень.

– Тебе нужна я. Я с тобой навсегда. Верь мне.

И она пришла к нему, пришла по-настоящему. Ее тело доказывало правдивость ее слов, и Костнер ей поверил, как никому. Они встретились в долине ветров в глубине его сознания и полностью отдались друг другу, он никогда ничего подобного не испытывал. Мэгги проникла в его кровь, в его мысли, в его страхи и печали, очистила его и наполнила сиянием.

– Да, я верю тебе. Я хочу тебя. Я твой, – шептал он ей, когда они лежали рядом в долине сна, наполненной туманом и тишиной. – Я твой.

Она улыбнулась. Это была улыбка женщины, уверенной в своем мужчине, освобождающая улыбка. И Костнер проснулся.

«Вождь» вернулся на свой постамент, отгороженный бархатными канатами от натиска игроков. Несколько человек уже попытали на нем счастья, но джекпот никто не сорвал.

Появился Костнер, и наблюдатели замерли в ожидании. Пока он спал, охранники казино проверяли его одежду, ища провода, механические приспособления, кусочки пластика, «бумеранги». Костнер был чист.

Он сразу направился к «Вождю» и уставился на него.

Подошел Хартсхорн.

– Вид у вас усталый, – мягко сказал он, глядя в покрасневшие глаза Костнера.

– Да, есть немного, – Костнер попытался улыбнуться, но у него ничего не вышло. – Мне приснился странный сон.

– Сон?

– Да. Там была девушка… – Он не стал продолжать.

Хартсхорн понимающе улыбнулся.

– В этом городе много девушек. С вашим выигрышем вы без труда себе найдете кого-нибудь.

Костнер кивнул, бросил в автомат первый серебряный доллар и потянул за рукоятку. Барабаны закрутились с такой бешеной скоростью, что Костнер испугался; всё куда-то валилось, его нутро жгло огнем, голова лопалась, глаза норовили перегореть. Раздался страшный визг искореженного металла, грохот несущегося мимо скорого поезда, вопли сотен зверей, которых потрошили живьем, вой ураганного ветра, срывающего верхушки вулканов. И среди этого жуткого хора – голос девушки. Она рыдала, удаляясь в облаке ослепительного света.

– Я свободна! Свободна! Рай или ад – мне все равно! Я свободна!

Плач души, освобожденной из вечного заточения, крик джинна, выпущенного из темной бутылки. И в этот момент влажного, беззвучного небытия Костнер увидел, как барабаны со щелчком остановились в последний раз.

Один, второй, третий. Три голубых глаза.

Но еще один выигрыш ему не удалось получить.

Зеваки хором вскрикнули, когда Костнер упал лицом низ. Снова один, на этот раз навсегда.

«Вождя» убрали насовсем – несчастливый автомат, многим игрокам не нравилось само его присутствие в казино. Сняли с постамента и вернули компании-производителю с требованием немедленно отправить на переплавку. И только плавильщик, уже собираясь послать «Вождя» в печь, заметил странные картинки на барабанах.

– Ты только посмотри, – сказал он кочегару. – Жутко даже.

– Да, никогда такого джекпота не видел, – согласился кочегар. – Старая, наверно, модель.

– Да, некоторые игры стары, как мир, – проворчал плавильщик, укладывая «Вождя» на ленту конвейера. – Три глаза, а? Как тебе такое? Три карих глаза.

Он опустил рычаг, и «Вождь» пополз по конвейеру в плавильную печь.

Три карих, очень усталых глаза. Три глаза, попавших в ловушку. Три преданных любимой глаза. Некоторые игры стары, как мир.