Итак, удивительно, что это вообще произошло, но я очутился на заднем дворе дома, в котором жил, когда мне было семь лет. Без тринадцати минут до полуночи самой обычной, лишенной какого-либо волшебства зимней ночью в городе, который держал меня в своих тисках, пока я не вырвался и в буквальном смысле слова не убежал. В Огайо, зимой, около полуночи… с чувством уверенности, что мне удастся вернуться.

Вернуться, чтобы все было как тогда… только сейчас.

Сам не знаю, почему я вообще хотел вернуться. И все же меня не покидала уверенность, что я смогу это сделать. Без магии, без науки, без алхимии, без помощи чего-то сверхъестественного; просто вернуться. Потому что должен был, мне очень нужно было… вернуться.

Вернуться на тридцать пять с лишним лет назад. Найти себя, когда мне было всего семь лет, когда еще ничего не случилось, когда я еще не выбрал свой путь; выяснить, в какой решающий момент своей жизни я внезапно свернул с курса, которым все маленькие мальчики следуют во взрослую жизнь, пошел по дороге одиночества и успеха, а в итоге оказался здесь, где все начиналось, на заднем дворе теперь уже без двенадцати минут до полуночи.

К сорока двум годам я добился того, о чем мечтал в детстве: стабильности, значимости, признания. Единственный из всего города, кто смог этого достичь. Те, кто учился в школе лучше всех, теперь развозили молоко, продавали подержанные машины, а их женами были жирные, тупые, унылые женщины, которые еще юными девушками в старших классах, тоже подавали большие надежды. Они так и остались узниками этого маленького городка в Огайо и не смогли оттуда вырваться. Им суждено умереть здесь в безвестности. А я выбрался, добился всего того, к чему стремился.

Почему же теперь все это так угнетало меня?

Возможно, потому что близилось Рождество, я был один, а за плечами маячили неудачные браки и потерянные друзья?

Я покинул студию, где только что заключил новый контракт на сумму в пятьдесят тысяч долларов, сел в свой автомобиль и поехал в международный аэропорт. Последовала вереница обедов на борту пассажирских авиалайнеров, арендованных автомобилей и наспех купленных зимних вещей. И вот я оказался на заднем дворе, где не был больше тридцати лет.

Но чтобы по-настоящему вернуться, мне нужно было отыскать драгуна.

Я направился в тень расколотой молнией груши, и покрытая инеем трава хрустела у меня под ногами, как целлофан. Когда мне было семь лет, я постоянно забирался на это дерево. Летом его ветви становились намного длиннее и свешивались на крышу гаража. Я мог вскарабкаться по ветвям и спрыгнуть с них на эту крышу. Однажды я столкнул с нее Джонни Мамми… не из вредности, а просто потому, что сам столько раз с нее спрыгивал и считал, что все должны были с восторгом воспринимать это чудесное занятие. Он растянул лодыжку, а его отец, пожарный, приходил и искал меня. Я тогда спрятался на крыше гаража.

Я обошел гараж, там была едва различимая тропинка. С одной стороны от нее я всегда закапывал моих солдатиков. Я просто хоронил их там, запоминал место, а потом откапывал, словно клад.

(Даже сейчас, став взрослым, я занимался похожими вещами. Обедая в японском ресторане, я мог спрятать маленький кусочек паккаи, или ананаса, или тэрияки в миске с рисом, а потом изобразить неожиданную радость, когда во время трапезы мои палочки натыкались на зарытые среди риса крошечные сокровища.)

Разумеется, я помнил это место. Я опустился на четвереньки и начал раскапывать землю серебряным перочинным ножиком, закрепленным на цепочке для часов. Это был перочинный нож моего отца – практически единственное, что он оставил мне после смерти.

Земля была твердой, но я копал с большим энтузиазмом, и лунного света было вполне достаточно. Я копал все глубже и глубже, зная, что рано или поздно отыщу драгуна.

Он был там! Яркую краску съела ржавчина, сабля проржавела, и от нее остался только тупой обломок. Драгун лежал в своей могиле, где я похоронил его тридцать пять лет назад. Я выкопал из земли маленького металлического солдатика и старательно протер его платком с узором «турецкие огурцы». У драгуна больше не было лица, и выглядел он печальным, что соответствовало тем чувствам, которые охватили меня в ту минуту.

Я сидел на корточках под луной, ждал наступления полуночи, до которого оставалась всего одна минута, и знал, что теперь-то у меня все наладится. Спустя столько времени.

Дом, темный и безмолвный, возвышался у меня за спиной. Я понятия не имел, кто в нем теперь жил. Вышло бы весьма неловко, если бы обитавшие в доме незнакомцы, мучаясь от бессонницы, встали, чтобы выпить воды, и рассеянно посмотрели в окно на задний двор. На свой задний двор. А я там когда-то играл и строил свой собственный мир из фантазий и одиночества. Использовал талисманы: комиксы, радиопрограммы и фильмы, которые смотрел на дневных сеансах, а еще могущественные амулеты вроде этого грустного маленького драгуна, которого сжимал сейчас в ладони.

Часы на моей руке показали полночь, одна стрелка легла точно поверх другой.

Луна исчезала. Постепенно стала серой, словно смутная тень, пока ее свет совсем не померк, а очертания не скрылись из виду.

Поднялся ветер. Он все усиливался, налетев на меня откуда-то издалека. Я встал, поднял воротник пальто и запахнул его покрепче. Ветер не был ни теплым, ни холодным, он проносился порывами, но даже не взъерошил мне волосы. Я не боялся.

Земля просела. Я медленно опустился вниз на несколько долей дюйма. Но движение было непрерывным, как будто будущее, столь старательно выстроенное, исчезало слой за слоем.

Я думал про себя: «Я пришел, чтобы спасти тебя. Я иду, Гас. Ты больше не будешь страдать… ты никогда больше не будешь страдать».

Луна вернулась. Недавно она была полной, а теперь стала молодой. Ветер стих. Он отнес меня туда, где я должен был оказаться. Грунт просел. Годы облетели, словно шелуха.

Я стоял один на заднем дворе дома 89 по Хэрмон-драйв. Снег стал глубже. Дом был тем же самым, но выглядел иначе. На нем не было свежей краски. Великая Депрессия закончилась совсем недавно, и денег по-прежнему не хватало. Он не производил впечатления совсем уж обшарпанного, но через год-другой отец его покрасит. В светло-желтый цвет.

У окна нашего обеденного уголка рос сумах. Он питался лимской фасолью, супом и капустой.

«Будешь сидеть, пока не съешь все до последней капли. Мы не выбрасываем еду. Ты знаешь, что в России голодают дети?»

Я спрятал драгуна в карман пальто – малыш поработал на славу. Я обошел дом и улыбнулся, увидев у боковой двери деревянный ящик для молока. Утром, очень рано, молочник оставлял там три бутылки молока в кварту каждая. Но прежде, чем их заносили в дом таким холодным декабрьским утром, сливки приподнимали на дюйм маленькие картонные крышечки над горлышками бутылок.

Гравий о чем-то шептал под моими ногами. Улица была пустынной и холодной. Я стоял во дворе около большого дуба и рассматривал дом.

Он выглядел таким же. Как будто я никогда и не уезжал отсюда. Я заплакал. Здравствуй!

Гас качался на качелях на детской площадке. Я смотрел сквозь решетку забора около начальной школы Латорпа, как он, стоя на сидении, крепко сжимал руками веревки и приседал на своих маленьких ножках. Он был меньше, чем я запомнил его. Гас не улыбался, пытаясь раскачаться посильнее. Для него это занятие было очень серьезным.

Наблюдая за Гасом через ограждение из проволочной сетки, я чувствовал себя счастливым. Почесывал сыпь на правом запястье, курил сигарету и был счастлив.

Я увидел их только после того, как они выбежали из тени кустов и устремились прямо к нему.

Один из них выскочил вперед и схватил Гаса за ногу, пытаясь стащить с сидения как раз в тот момент, когда качели опустились вниз. Гас сумел удержаться, но цепочки, на которых были закреплены качели, сильно изогнулись, и когда качели пошли вверх, они ударились о столб металлического каркаса.

Гас упал, уткнувшись лицом в землю, затем попытался сесть. Мальчишки проскочили под раскачивающимися качелями и окружили Гаса в тот момент, когда тот все-таки сумел встать. Джек Уилдон подошел к нему. Я помнил Джека Уилдона.

Он был выше Гаса. Они все были выше Гаса, но Уилдон – еще и мощнее. Я видел, как вокруг него сгущаются тени, предрекающие этому мальчику однажды превратиться в мужчину с пивным животом и толстыми руками. Только его глаза навсегда останутся такими же.

Он положил ладонь на лицо Гаса и с силой толкнул его. Гас отшатнулся, наклонился и бросился на него, втянув голову в плечи и выставив вперед маленькие кулаки, которые он прижимал к себе. Он ударил Уилдона в живот и сцепился с ним. Они дрались, словно два неумелых боксера из бойцовского клуба, поднимая вокруг себя пыль.

Один из мальчишек, стоявших в кругу, выбежал и сильно стукнул Гаса по затылку. Гас отвернул голову от живота Уилсона, и в ту же секунду Уилсон ударил его по губе. Гас заплакал.

Когда это случилось, я застыл на месте, но Гас плакал.

Я осмотрел забор и увидел дыру справа от себя. Выбросив сигарету, я пошел вдоль забора, оглядываясь по сторонам. Пробравшись через дыру, я побежал к ним через все бейсбольное поле наискосок к площадке с качелями. Они уже повалили Гаса и пинали его ногами.

Завидев меня, они бросились наутек. Джек Уилдон задержался, в последний раз пнул Гаса в бок и тоже убежал.

Гас лежал на спине с перемазанным грязью лицом. Я наклонился и поднял его. Он не двигался, но серьезно не пострадал. Я крепко прижал его к себе и понес к кустам, росшим на небольшом возвышении сбоку от игровой площадки. Там мы скрылись ото всех среди прохладной зелени, я уложил его на землю и платком вытер ему лицо. У него были ярко-голубые глаза. Я убрал прямые каштановые волосы, закрывавшие его лицо. Он носил подтяжки. Одна из резинок, поддерживающая брюки, порвалась. Я отстегнул ее.

Он открыл глаза и снова заплакал.

В груди у меня отчего-то стало больно.

Он стал шмыгать носом, пытаясь перевести дух. Хотел что-то сказать, но изо рта доносились только нечленораздельные звуки, которые вырывались из груди вместе с воздухом и болью.

Затем Гас все-таки сел и вытер сопливый нос тыльной стороной ладони. Он уставился на меня. В его взгляде была паника, страх, смятение и стыд из-за того, что его увидели таким.

– Он ударил меня сзади, – сказал Гас, всхлипывая.

– Знаю. Я видел.

– Это вы их спугнули?

– Да.

Он не поблагодарил меня. В этом не было необходимости. У меня заболели бедра от сидения на корточках. Я уселся на землю.

– Меня зовут Гас, – сказал он, стараясь быть вежливым.

Я не знал, какое имя ему назвать. Я собирался представиться первым попавшимся, которое придет мне в голову, но невольно проговорил:

– Моя фамилия Розенталь.

Он, похоже, сильно удивился.

– И моя тоже. Гас Розенталь!

– Вот ведь история! – проговорил я. Мы улыбнулись друг другу, и он снова вытер нос.

Я не хотел встречаться с матерью или отцом. У меня о них осталось достаточно воспоминаний. Большего мне и не было нужно. Я хотел побыть с Гасом. Но однажды ночью я пробрался на задний двор дома номер 89 по Хэрмон-драйв через пустыри, которые впоследствии застроили домами.

Я стоял в темноте и смотрел, как они обедали. Там был мой отец. Я и не помнил, что он был таким красивым. Мама что-то говорила ему, а он кивал и ел. Они сидели в обеденном уголке на кухне. Гас играл с едой.

«Не размазывай еду по тарелке, Гас. Ешь, иначе тебе не дадут послушать “Люкс-радио представляет Голливуд”».

«Но они же передают “Рассветный патруль”!».

«Вот и не размазывай еду по тарелке!»

«Мама, – пробормотал я, стоя на холоде. – Мама, в России дети голодают. – А затем добавил, опоздав на тридцать пять лет: – Ты забыла свой второй аргумент, мама».

Я встретил Гаса в центре города у газетного киоска.

– Привет.

– Ой. Здрасьте.

– Покупаешь комиксы?

– Угу.

– Ты читал «Человека-Куклу» или «Парня из загробного мира»?

– Ага, очень интересные. Но они у меня уже есть.

– Только не последние выпуски.

– Еще как есть!

– Спорим, у тебя выпуски прошлого месяца? Продавец ведь только начал расставлять новые комиксы.

Мы стояли и ждали, пока владелец газетного киоска, вооружившись тяжелыми кусачками, распаковывал стопки журналов и сверял их с длинным, распечатанным на мимеографе списком, который прислал ему дистрибьютор. И я купил Гасу «Аэробоя», «Джингл-Джангл комикс», «Синего Жука», «Чудо-комиксы», «Человека-Куклу» и «Парня из загробного мира».

Затем повел его в кафе «Айсли», и мы съели там мороженое с горячим шоколадным сиропом. Его подавали в высоких, похожих на тюльпаны стаканах, а сироп был в маленьком кувшинчике. Когда официантка ушла, чтобы принести мороженое, Гас посмотрел на меня и спросил:

– А откуда вы знаете, что я люблю дробленые орешки, но не люблю взбитые сливки и вишню?

Я откинулся на высокую спинку своего сидения и улыбнулся ему.

– Гас, чем ты хочешь заниматься, когда вырастешь?

Кто-то опустил монетку в музыкальный автомат, и Гленн Миллер запел «String of pearls».

– Так ты никогда об этом не задумывался?

– Нет, ага. Мне нравится рисовать, может, комиксы буду рисовать.

– Хорошая идея, Гас. На рисовании можно отлично заработать. – Я обвел взглядом кафе-мороженое, посмотрел на рекламные плакаты «Кока-колы», на которых были изображены хорошенькие девушки с локонами до плеч, нарисованные художником по имени Гарольд У. Макколи, чей стиль будет знать весь мир, в отличие от его имени.

Гас удивленно смотрел на меня.

– Но это же еще и просто здорово, правда?

Я смутился. Я в первую очередь думал о деньгах, он – о том, что делало его счастливым. Я встретил его до того, как он выбрал свой путь. Еще оставалось время сделать из него человека, который всю свою жизнь будет думать в первую очередь о радости.

– Мистер Розенталь?

Я опустил глаза, а затем отвел их в сторону. В этот момент официантка принесла мороженое. Она поставила его на стол, и я заплатил ей. Когда она ушла, Гас спросил меня:

– Почему они называют меня грязным еврейским слоном?

– Кто тебя так называет, Гас?

– Ребята.

– Те, с которыми ты недавно подрался?

Он кивнул.

– Почему они говорят про слона?

Я зачерпнул ложкой мороженое и задумался. Спина болела, а сыпь от запястья распространилась по всему предплечью.

– Наверное, потому что у евреев обычно большие носы, Гас. – Я вылил из кувшинчика немного горячего шоколадного сиропа. На мгновение он раздулся, словно не желая выливаться, а затем хлынул сквозь свою темно-коричневую пленку, обволакивая три шарика мороженого.

– То есть некоторые так считают. Поэтому мальчики решили, что это остроумно – называть тебя слоном, ведь у слонов длинные носы… хоботы. Понимаешь?

– Это глупо. У меня же небольшой нос… правда?

– Ой, конечно, Гас. Наверное, они говорят так, чтобы разозлить тебя. Иногда люди так поступают.

Мы еще посидели и поговорили. Я углубился в недра своего похожего на тюльпан стакана, орудуя ложкой с длинной ручкой, и прикончил весь темно-коричневый, почти черный горько-сладкий сироп из горячего шоколада. Такой уже давно перестали готовить. Гас заляпал мороженым ручку ложки, свои пальцы, подбородок и футболку. Мы очень много о чем с ним говорили.

О том, какая сложная арифметика. (И как я, даже став взрослым, продолжаю считать на пальцах.) Как во время игр с мячом маленьких ребятишек вечно затирают. (И как я с лихвой компенсировал свои сомнения насчет маленького роста многочисленными романами с женщинами.) Как различная еда может быть совершенно невкусной. (И как я до сих пор поливаю кетчупом хорошо прожаренный стейк.) Как бывает одиноко, когда у тебя нет друзей среди соседей. (И как я с помощью харизмы и обаяния возвел свой личный фасад, чтобы никто не смог за него проникнуть и причинить мне боль.) Как Леон всегда приглашает ребят к себе домой, но когда Гас пришел к нему, они захлопнули перед ним дверь, а потом все смеялись и издевались над ним. (И как у меня до сих пор начинают бегать по коже мурашки, когда я слышу стук захлопываемой двери, и как меня охватывает неконтролируемая ярость, если мой собеседник бросает трубку.) О том, какие комиксы замечательные. (И с какой легкостью продаются мои сценарии, потому что я так и не научился сдерживать свое воображение.)

Мы очень много о чем с ним говорили.

– Давай я отведу тебя домой, – предложил я.

– Хорошо. – Мы встали. – Послушайте, мистер Розенталь?

– Сначала сотри шоколад с лица.

Он вытер лицо.

– Мистер Розенталь… откуда вы узнали, что мне нравятся дробленые орешки? Но не нравятся взбитые сливки и вишня?

Мы проводили вместе много времени. Я купил ему журнал с рассказами под названием «Поразительные истории» и прочитал историю про космического пирата, захватившего одного человека и его жену и предложившего своему пленнику открыть один из двух больших ящиков: в одном находилась его жена и запас кислорода, который должен был закончиться через двенадцать часов; в другом – ужасный инопланетный гриб, который съел бы его заживо. Маленький Гас сидел на краю большой ямы, которую сам вырыл на пустыре, болтал ногами и слушал. Он хмурил лоб, пока я читал чудесную историю Джека Уильямса «Двенадцать часов жизни» там, около возведенной им «крепости».

Мы обсуждали радиопередачи, которые Гас слушал каждый день: «Теннесси Джед», «Капитан Полночь», «Джек Армстронг», «Супермен», «Моряк Дон Уинслоу». А также вечерние программы: «Я обожаю тайны», «Саспенс», «Приключения Сэма Спейда». И воскресные передачи: «Тень», «Потише, пожалуйста!», «Театр тайн Молле».

Мы с ним подружились. Он рассказал отцу и матери про «мистера Розенталя», который был его другом. Но они все равно выпороли его, так как решили, что Гас украл «Поразительные истории». Больше он обо мне не рассказывал. Но это было даже к лучшему, так как только укрепило наши отношения.

Как-то днем мы пошли гулять за лесопилку и через лесную чащу вышли к заброшенному пруду. Гас рассказал, что купался здесь, а иногда ловил черную жирную рыбу с усами. Я сказал ему, что эта рыба называлась сомом. Ему это понравилось. Он любил узнавать разные названия. Я сказал ему, что это называлось терминологией, и он рассмеялся, узнав, что есть особое название для узнавания других названий.

Мы сидели на куче прогнивших бревен у черной зеркальной глади пруда, и Гас расспрашивал меня, где я жил, где бывал, что делал и тому подобное.

– Я убежал из дома, когда мне было тринадцать, Гас.

– Вы там были несчастны?

– И да, и нет. Отец с матерью… они меня любили. Очень любили. Просто не понимали.

Я почувствовал боль в шее. Потрогал это место кончиком пальца. Там зрел чирей. У меня уже много-много лет не было таких нарывов, с тех пор как я…

– Мистер Розенталь, что-то случилось?

– Ничего, Гас. В общем, я сбежал и присоединился к карнавалу.

– К чему?

– Бродячему цирку. Мы колесили по штатам: Иллинойс, Огайо, Пенсильвания, Миссури, даже Канзас…

– Здорово! Карнавал! Это как в книжке «Тоби Тайлер и десять недель в цирке»? Я даже плакал, когда убили Тайлера – обезьянку Тоби – это было так ужасно! А вы делали примерно то же самое, когда работали в цирке?

– На карнавале.

– Ну да. Ага. Так то же самое?

– Вроде того. Иногда я поил животных, хотя у нас их было совсем мало, и они в основном участвовали в шоу уродов. Но обычно я убирался и приносил еду артистам в их шатры…

– А это еще что?

– Там, где они спали, такие большие палатки из брезента.

– А. Да, знаю. Продолжайте.

Сыпь теперь добралась до плеча. Чесалась жутко, но когда я заходил в аптеку за спреем от зуда, чтобы предотвратить дальнейшее распространение сыпи, то видел там круглые деревянные столы-витрины со стеклом посередине, под которым стояли пузырьки с жидкостью для чистки зубов, ярко-красная губная помада фирмы «Тэнджи» и нейлоновые чулки со швом сзади, и понимал, что аптекарь, скорее всего, не поймет меня, если я попрошу антисептик «Бактин» или жидкий лейкопластырь-спрей.

– В общем, не успели мы доехать до К.С., как наш карнавал отправили в кутузку, потому что на нашем шапито орудовало слишком много щипачей, левушниц и маклеров… – Я ждал реакции, его глаза удивленно округлились.

– А что все это значит, мистер Розенталь?!

– Ага! Тебя бы точно не взяли работником карнавала. Ты даже не знаешь специального жаргона.

– Пожалуйста, мистер Розенталь, пожалуйста, расскажите!

– Значит так, К. С. – это Канзас-Сити в штате Миссури… не путай с Канзас-Сити в Канзасе. У этого, из штата Миссури, с другой стороны реки – город Уэстон. А кутузка – это тюрьма…

– Так вы были в тюрьме?

– Конечно, малыш Гас. Но давай я тебе все объясню. Щипачи – это карманники, левушницы – женщины-воровки, а маклеры – мошенники, подделывающие чеки. Ну а шапито – это наша труппа.

– И что было дальше, расскажете?

– Один из этих плохих парней, щипач, залез в карман помощника окружного прокурора, вот нас и упекли в тюрьму. Но через какое-то время всех выпустили под залог, кроме меня и гика. Меня, потому что я не сказал им, кто я такой, так мне не хотелось возвращаться домой, а гика – потому что в любом городе можно было найти конченого алкаша, который согласился бы играть в балагане роль гика.

– А кто такой этот Гик?

– Шестидесятилетний алкоголик. Он настолько погряз в своем пьянстве, что превратился практически в зомби… совсем слетел с катушек. Его называли «Существом», и он жил в переносном колодце, который мы возили с собой. Он откусывал головы змеям, ел живых цыплят и спал в собственном говне. И все за бутылку джина, которую он выпивал каждый день. Меня заперли в вытрезвителе вместе с ним. Как же там воняло! Пары спирта смешивались с запахом его пота, меня от этого тошнило. Этот запах я никогда не забуду. А на третий день он свихнулся. Ему не давали джин, и он озверел. Взобрался вверх по решетке вытрезвителя – большого помещения, отделенного от остальных камер, – стал биться головой о решетку и потолок, пока не свалился вниз и лежал там, хрипел, источал вонь, а его лицо стало похоже на большой шмат сырого мяса.

Боль в животе усилилась. Я отвел Гаса обратно на Хэрмон-драйв и подождал, пока он уйдет домой. Я похудел и весил около ста десяти фунтов. Одежда стала мне велика. Прыщей и нарывов становилось все больше. От меня пахло гамамелисом. Поведение Гаса становилось все более асоциальным.

Я понимал, что происходило.

В своем прошлом я был чужеродным элементом. Если я задержусь здесь чуть дольше, то одному Богу известно, что произойдет с маленьким Гасом… а вот я точно совсем зачахну. Возможно, просто исчезну. И тогда… тогда и Гас тоже лишится своего будущего? Этого я не знал; но мой выбор был очевиден. Я должен был вернуться обратно.

И не мог этого сделать! Здесь я был счастлив, как никогда прежде. После того, как я появился в жизни Гаса, ему больше не приходилось сносить издевки и побои. Мальчишки знали, что теперь за Гаса есть кому заступиться. Но Гас стал совершать все больше неразумных поступков. Он воровал из магазина игрушечных солдатиков и комиксы, не слушался родителей. И все становилось только хуже. Я должен был вернуться.

Я сказал ему об этом в субботу. Мы пошли в кинотеатр «Озеро» смотреть вестерн с участием Лэша Ларю и «Людей-кошек» Вэла Льютона. Когда мы вернулись обратно, я припарковал машину на Ментор-авеню, и мы пошли в большую, прохладную, темную рощу, раскинувшуюся между Ментор-авеню и Хэрмон-драйв.

– Мистер Розенталь, – сказал Гас с расстроенным видом.

– Да, Гас?

– У меня проблема, сэр.

– Что случилось, Гас? – У меня болела голова. Над правым глазом как будто все время втыкали иголку. Давление.

– Мама хочет отправить меня в военное училище.

Я тут же все вспомнил.

«О боже!» – подумал я. Это было ужасно. Так нельзя поступать с детьми вроде Гаса.

– Родители говорят, это все потому, что я плохо себя вел. Говорят, что пошлют меня туда на год или два. Мистер Розенталь… не позволяйте им увезти меня. Я не хотел быть плохим. Я просто хотел быть вместе с вами.

Сердце гулко стукнуло в груди. Потом еще раз. И еще.

– Гас, мне нужно уехать.

Он уставился на меня, и я услышал тихое всхлипывание.

– Мистер Розенталь, заберите меня с собой. Пожалуйста! Я хочу побывать в Галвестоне. Мы можем перевозить динамит в грузовике в Северной Каролине. Можем поехать в Матаватчан в Канаде обрезать верхушки деревьев, можем ходить под парусом, мистер Розенталь!

– Гас…

– Мы можем пойти работать в карнавал, мистер Розенталь. Собирать арахис и апельсины по всей стране. Можем автостопом добраться до Сан-Франциско и прокатиться по канатной дороге. Можем путешествовать в товарных вагонах, мистер Розенталь… честное слово, я не буду высовывать ноги, чтобы поболтать ими. Я помню, вы говорили, что двери вагона закрывают, когда его прицепляют к составу. Я буду держать ноги внутри, честное слово…

Он плакал. Голова страшно болела. Но он же плакал!

– Гас, мне пора!

– Вам наплевать! – крикнул он. – Вам наплевать на меня, и что со мной будет! Вам все равно, даже если я умру… вы не… – Ему не нужно было произносить эти слова вслух: «Вы не любите меня».

– Люблю, Гас. Клянусь Богом, люблю!

Я поднял на него глаза. Я считал его своим другом, но это было не так. Он позволил им отправить меня в военное училище.

– Что б вам сдохнуть!

О боже, Гас, я уже умер! Я повернулся и выбежал из рощи, а потом смотрел, как он тоже выбегает из рощи.

Я уехал. На громоздком зеленом «Плимуте» с подножкой и тугим рулем. Голова кружилась. Перед глазами все плыло. Я чувствовал, как постепенно угасаю.

Мне казалось, что я оставил прошлое позади, но маленький Гас, выбежав из леса, последовал за мной. И тогда я вдруг вспомнил… но почему я ничего этого не помнил раньше? Как только я двинулся по Ментор-авеню, я вышел из леса, увидел отъезжающую большую зеленую машину и со всех ног побежал за ней. Мне хотелось только одного: уехать вместе с ним, с моим другом, со мной. Я нажал на педаль сцепления и переключился на первую скорость, отъехал от тротуара, и в этот же момент я добежал до автомобиля и запрыгнул на заднее крыло, подтянув ноги и вцепившись в ручку багажника. Машину вело из стороны в сторону, глаза слезились, все сначала казалось синим, потом – зеленым, я из последних сил цеплялся за жизнь, держась за холодную ручку багажника. Другие автомобили резко объезжали нас, бешено сигналили, пытались сообщить мне, что я сижу на багажнике машины, но я не знал, почему они сигналят, боялся, что их гудки выдадут меня, что я прячусь сзади. Я проехал почти милю, когда со мной поравнялась еще одна машина, женщина, сидевшая рядом с водителем, выглянула в окно и увидела меня, скорчившегося на багажнике, а я прижал палец к окоченевшим губам, умоляя ничего не говорить. Но когда машина слегка обогнала меня, женщина опустила стекло и помахала мне рукой. Я тоже опустил стекло, и женщина прокричала сквозь бушующий ветер, что я сижу на заднем крыле. Я затормозил, и страх сковал меня, когда машина остановилась, и я увидел, как выхожу из машины. Тогда я сполз с багажника и побежал прочь. Но мои ноги затекли, и замерзли, пока я там висел, и плохо слушались меня; потом из темноты передо мной возник дорожный знак, я налетел на него, ударился об него лицом и упал, я подбежал к себе, лежащему на земле, плачущему, но едва приблизился, как я вскочил и побежал на посыпанный гравием двор перед лесопилкой.

На лбу у маленького Гаса, когда он ударился о металлический дорожный знак, выступила кровь. Он бежал в темноту, и я знал, куда он бежит… я должен был поймать его, поговорить с ним, заставить его понять, почему мне нужно уехать.

Я оказался у проволочного забора и долго бежал вдоль него, пока не нашел то место, где сделал под ним подкоп. Нырнул в эту яму, перебрался на другую сторону, испачкал всю одежду, но вскочил и побежал за лесопилку в заросли сумаха и бурьяна, пока не оказался у злосчастного пруда. Затем я сел и уставился на черную воду. И заплакал.

Я шел следом к пруду. Мне потребовалось намного больше времени, чтобы перелезть через забор, чем ему под тем же самым забором проползти. Когда я подбежал к пруду, он сидел на берегу, жевал длинную травинку осоки и тихо плакал.

Я слышал его шаги, но не обернулся.

Я подошел к нему и присел рядом на корточки.

– Эй, – тихо сказал я. – Послушай, малыш Гас.

Я не обернусь. Нипочем не обернусь.

Я снова обратился к нему по имени, коснулся его плеча, и в ту же секунду он повернулся ко мне, обхватил руками, прижался к груди и заплакал мне в пиджак, не переставая бормотать:

– Не уходи, пожалуйста, не уходи, пожалуйста, забери меня с собой, пожалуйста, не оставляй здесь одного…

Я тоже плакал. Я обнял маленького Гаса, погладил по волосам, почувствовал, что он прижимался ко мне с небывалой для семилетнего мальчика силой, и попытался объяснить ему, как все было и как все будет.

– Гас… успокойся, успокойся, малыш Гас, послушай меня, я… хочу остаться, поверь, хочу… но не могу.

Я посмотрел на него, он тоже плакал. Это так странно, видеть плачущего взрослого, и я сказал ему:

– Если ты меня бросишь, я умру. Точно умру!

Я понимал, что нет смысла что-либо объяснять. Он был еще слишком маленьким. И не смог бы понять.

Он высвободился из моих объятий и положил мои руки мне на колени, затем встал, и я посмотрел на него. Он собирался бросить меня. Я знал, что так будет. Я перестал плакать. Не хотел, чтобы он видел мои слезы.

Я посмотрел на него. В лунном свете его лицо казалось бледной фотографией. Я не пытался себя обмануть. Он поймет. Он все узнает. Я повернулся и пошел обратно по тропинке. Гас не последовал за мной. Он сидел и смотрел мне вслед. Я только один раз обернулся и взглянул на него. Он все еще сидел там.

Он наблюдал за мной. Смотрел на меня, продолжая сидеть у пруда. И я понял, какое мгновение определило мою дальнейшую жизнь. Не тогда, когда меня стали называть неуправляемым или странным ребенком и тому подобное. Не моя бедность и не мое одиночество.

Я смотрел, как он уходит. Он был моим другом. Но оказался трусом. Просто трусом. И я еще покажу ему! Я выберусь отсюда, уеду, стану большим человеком, много чего сделаю и однажды где-нибудь встречусь с ним, он подойдёт ко мне, пожмет мне руку, а я плюну в него. А потом побью.

Он поднялся по тропинке и скрылся из виду. Я долго сидел у пруда. Пока совсем не замерз.

Я сел в машину и поехал искать обратную дорогу в будущее, где мне было самое место. Ничего особенного, но другого у меня не было. Я найду эту дорогу… драгун по-прежнему был со мной… и я сделал так много остановок на пути к тому, кем в итоге стал. Возможно, Канзас-Сити, возможно, Матаватчан в Канаде, возможно, Галвестон, возможно, Шелби в Северной Каролине.

Я ехал и не переставал плакать. Я оплакивал не себя нынешнего, а маленького Гаса, и то, что я с ним сделал, кем заставил стать. Гас… Гас!

Но… о боже… что, если я вернусь снова… а потом еще раз? Внезапно дорога показалась мне незнакомой.