В это же утро Пьер, один из приглашенных на вечеринку Фиделя, тщательно побрился и надел чистую рубашку, собираясь на работу; он был инженером на одном рискованном предприятии. Пьер ждал звонка Майора, чтобы продиктовать ему адрес Фиделя или договориться о встрече и пойти вместе.
А Майор вышел из своего личного самолета в четырнадцать часов двадцать минут, оставил пустой чемодан в камере хранения и, чтобы возместить потерю, забрал чемодан одного из соседей по очереди; громким криком подозвал такси, сообщил водителю, что у того нос в саже, сел в метро, после чего ни один пассажир не находил себе места; ровно в пятнадцать часов вышел на нужной станции и пешком добрался до своего особняка на улице Львиного сердца.
Полчаса спустя он вышел оттуда, предоставив прислуге расправляться с кошмарным беспорядком, учиненным в этот рекордный срок. Он переоделся и размахивал элегантной тростью с черепаховым набалдашником, а его стеклянный глаз сиял, как прожектор, ослепляя тех немногих, кого он удостаивал взглядом.
Он зашел в кафе, взмахом трости снес голову случайному посетителю, безобиднейшему человеку, и, чтобы не слышать протестов официанта, забил ему глотку чаевыми, как кляпом. Затем заперся на два поворота ключа в телефонной будке, однако из-за неисправности диска пол не выдержал его веса и провалился.
Таким образом Майор оказался в винном погребе, пользуясь случаем, прикарманил, то есть рассовал по своим многочисленным карманам, несколько бутылок, поднялся по лестнице с самым непринужденным видом и отправился на поиски заведения покрепче.
Он нашел то, что искал, удобно устроился в телефонной будке, опустил в щель жетон и набрал номер Пьера.
Лоран делал операцию гиппариона яичника. Четвертый случай за день. Петер Нья ассистировал ему. Начали, как обычно, с фиксации. Пациент лежал на операционном столе, представлявшем собой что-то вроде буквы А из металлических трубок. Больной удерживался в равновесии, опираясь позвоночником на острие буквы, по обе стороны свисали голова и ноги. Кожа на животе держалась натянуто. Боль от неудобного положения заглушала жестокие боли, которые причинял гиппарион. Резкий свет от большой лампы над столом падал на оперируемый участок, и гиппарион беспокойно двигался под кожей: он не любил света.
— Эвинан! — сказал Лоран.
Петер Нья приготовил шприц, протер сгиб руки больного тампоном со спиртом, воткнул иглу в синеватую вену. Она лопнула, издав слабый хлюпающий звук. Петер поискал, куда бы еще сделать укол, не нашел более подходящего места и быстрым движением всадил покривившуюся иглу под мышку, где курчавились густые волосы. Серебристая жидкость под давлением поршня вошла в тело, и под правым глазом больного вздулся маленький бугорок.
— Считайте до десяти, — приказал Лоран.
Больной остановился на шести.
— Странно, — заметил Петер Нья. — Обычно засыпают не раньше, чем через двадцать секунд.
— Я не сплю, — пробурчал больной. — Я умею считать только до шести…
И тут же уснул. Мышцы, напряженные в состоянии бодрствования, расслабились, позвоночник как бы сложился пополам, голова и ноги прижались к металлическим опорам, образовывавшим острый угол.
— Видишь? — тихо спросил Лоран.
— Да, — выдохнул Петер Нья.
Гиппарион, сильно обеспокоенный, пытался прятаться от света.
— Иглу! — сказал Лоран.
Петер подал ему длинную стальную иглу с голубоватым отливом и с никелированной ручкой. Лоран тщательно прицелился и вонзил острие иглы прямо в темный желвак под кожей, который сразу перестал шевелиться. Лоран удерживал его, навалившись всем телом. Через минуту он отпустил иглу.
— Готово. Можно оперировать. Давай скорее, в семь я должен быть у друга.
Служанка открыла дверь Пьеру и Майору, Фидель встретил их в прихожей.
— А где же Лоран? Вы не вместе? — спросил он.
— Он придет прямо из больницы, — ответил Пьер. — Познакомься, это Майор.
— Очень приятно, — сказал Фидель. — Вы не заставили себя ждать. Я сказал Лорану — в семь часов, а сейчас только четверть седьмого. Мы успеем поболтать.
— Вы так любезны, — улыбнулся Майор. — Мы могли бы и на лестнице подождать.
Фидель принял это за милую шутку, рассмеялся, двое друзей присоединились к нему, и хор замер на увеличенном трезвучии.
— Проходите в гостиную, — пригласил Фидель.
Они так и сделали. Стены гостиной были оклеены красивыми обоями: зеленые апельсины на лиловато-фиолетовом фоне. Небольшой бар, тахта, столик, кожаные кресла.
— Хотите виноградного соку? — предложил Фидель.
— Только перебродившего и выдержанного, — уточнил Майор. — Его еще иногда называют коньяком, а иногда арманьяком, смотря в какой местности он производится.
— Вы много путешествовали, — заметил Фидель с восхищением.
— Я… — сказал Майор.
Друзья, со стаканами в руках, расположились на тахте, а Майор утопал в мягком кресле.
— …видел океаны и моря, Новый Свет и Старый, сперва Новый, из любви к новшеству. Старый — позднее, как полагается. Я обрыскал земной шар, обшаривая карманы своих ближних, и прожигал жизнь, вскрывал несгораемые шкафы, на улицах сорил золотом, то бишь окурками сигарет с золотым ободком, носил пальто производства Рубе и каждый день предвкушал новые чудеса.
— А кладбища вы видели? — спросил Фидель.
— Я их даже заполнял! — холодно сказал Майор. — Я мог бы рассказать вам о красных могилах на Подветренных островах. Красные они потому, что вырыты в глинистой почве. Туземцы заворачивают своих мертвецов в саваны из листьев пандана и хоронят вечером, на восходе луны. Женщины с обнаженной грудью поют песнь предков:
Оари мена
Оари мени
Татапи ойра татапи
Аруу Аруу Оари
Мена Татапоу…
ну и так далее, я должен пощадить ваши уши, вы ведь, надо полагать, христиане. А потом местный колдун зажигает свечу и безмолвно склоняется перед ночных светилом.
— А надгробные камни у них есть? — спросил Фидель.
— Целые тонны камней, — заверил его Майор.
— Отесанные?
— Конечно, — сказал Майор.
— А в какой форме?
— В форме камней, — отрезал Майор и спросил: — Когда же ужин?
— Э-э, — замялся Фидель, — может быть, подождем Лорана…
— Так позвоните ему, скажите, чтоб поторапливался, — воскликнул Майор.
— Э-э… да-да… — сказал Фидель. — Сейчас.
Он встал и вышел из гостиной: телефон был в кабинете отца. Майор, воспользовавшись его отсутствием, перепробовал все напитки, какие только были в баре. Когда вернулся Фидель, он уже снова сидел в кресле как ни в чем не бывало.
— Ну, что?
— Он задерживается, — объяснил Фидель. — К ним только что привезли женщину, у нее подбиты оба глаза и поврежден волосяной покров. Ее муж избил.
— А она что, сдачи дать не могла? — спросил Майор.
— Знаете, что она сказала Лорану? Говорит: «Не могла я при малыше… Это бы дурно повлияло…»
— До чего же порой добродетельны эти женщины из простонародья, — вздохнул Майор.
Он икнул и, ничуть не устыдившись, отнес икоту за счет своего глаза.
— Да, — сказал Фидель. — Она вела себя безупречно. Лоран говорит, что освободится через четверть часа.
— Что ж, тем лучше, — кивнул Майор. — Так вот в Гренландии…
Ноэми и ее подружка вышли из кинотеатра. Только что Манфред Карот принял смерть от руки безжалостных палачей, гораздо старше его. Глаза Ноэми были полны слез, к тому же вывихнутая нога все еще болела.
Сгущались сумерки. Шел мелкий дождик, и вокруг фонарей мерцали ореолы. Улица кишела автомобилями и тяжеловозами на мехтяге, которые предназначены для транспортировки продуктов питания.
— …И надо заметить, — продолжал Майор, — что в полярном льду мертвецы не сохраняются свежими, а замораживаются и становятся твердыми, как мясо в холодильнике. Хотя в холодильнике оно замораживается без всякого льда. Попробуйте-ка объяснить это явление.
— Вы сказали, что эскимосы кладут на могилы глыбы льда, — прервал его Фидель. — А они не делают ледяных памятников?
— Нет, — заявил Майор. — По той простой причине, что могилы представляют собой не холмики, а углубления: вырезается кусок льда, клиента укладывают в образовавшуюся яму и заливают водой, но не до краев.
— Вот как? Почему же? — спросил Фидель.
— Это легко объяснить законами физики, — ответил Майор. — Воду получают, растопив вырезанный кусок льда, а ведь всем известно, что лед, когда тает, теряет в объеме.
— Но вода же потом замерзает, — не сдавался Фидель.
— Да, — сказал Майор, — но не забывайте о пингвинах.
— А! — протянул Фидель, не понимая.
— Им все время хочется пить, — пояснил Майор. — И не только им, — добавил он с присущей ему скромностью и посмотрел на свой стакан.
Фидель наполнил его, и Майор заговорил снова:
— Пьер, старина, позвони-ка Лорану, он, наверное, уже кончил.
Пьер скрылся за дверью кабинета, и оттуда послышался его голос: он настойчиво уговаривал собеседника.
— Он не может прийти, — сказал наконец Пьер.
— Все возится с этой женщиной? — рявкнул Майор и выругался.
— Нет, с ее мужем. У него сломаны два ребра, нос и шейка бедра.
— Хорошо еще, что присутствие ребенка ее сдерживало, — вздохнул Майор. Да, — он повернулся к Фиделю, — так вы завтра женитесь?
— Да, — подтвердил Фидель. — В мэрии…
— А как выглядит ваша невеста?
— Она красивая, — сказал Фидель. — Щеки у нее розовые, гладкие, как хорошо отполированный порфир, глаза — как две большие черные жемчужины, темно-рыжие волосы уложены венком вокруг головы, грудь — словно из белого мрамора, и у нее такой вид, будто она ограждена от всего мира изящной кованой решеточкой.
— Как образно! — воскликнул Майор; по спине у него пробежал приятный холодок.
И, правда, Ноэми была очень красива, даже после того как ее сшиб грузовик. Она упала, голова ее стукнулась о мостовую, зубы щелкнули. Подружка закричала. Машина «скорой помощи» задержалась, и пришлось отнести Ноэми на носилках в ближайшую больницу — это оказалась Отель-Дье.
По коридору сновали медицинские сестры с ведрами, полными удаленных миндалин и аппендиксов, которые ассистенты хирургов выставляют за двери операционных. Две молоденькие сестры перебрасывались, как мячом, кислородной подушкой в красную и желтую полоску.
Ноэми все еще была хороша: те же яркие, красиво очерченные губы, те же густые темно-рыжие волосы и прямой носик, но глаза ее были закрыты.
— Ну, хватит, — заявил Майор, — скажите ему, пусть приходит немедленно, иначе я ухожу.
— Ладно, — ответил Фидель, — постараюсь уговорить его. Надоел он со своими больными.
— …Никак не могу, — сказал Лоран. — Только что привезли девушку, ее сбил грузовик.
— Приходи, — настаивал Фидель. — Пусть кто-нибудь еще ею займется.
— Послушай, — сказал Лоран. — Не хотелось бы… К тому же она очень красивая…
— Ну, знаешь, — рассердился Фидель. — Довольно. Ты выдаешь себя с головой. Постарайся, я тебя очень прошу.
— Ладно, — ответил Лоран, — но если этот осел Дюваль ее погубит, это будет на твоей совести.
— К столу! К столу! — закричал Майор.
И конечно, операция прошла благополучно, но только не для Ноэми. Она умерла, и, так как в морге не было свободных мест, ее родителям сразу позвонили и попросили забрать тело домой.
Ее завернули в простыню, чтобы избавить родных от тягостного зрелища, какое представляет пролом черепа, а волосы вынесли отдельно. Их пришлось отрезать — очень уж они были длинные.