– Наснем, позалуй, – начал китаец. – Моя зовут по моя лусская зена Ольга Николаевиц – Ольгом Николаевис Хуацяо, а голод нас звать лусско-китайская имя Вань-Мань. Населений плеимусественно китайская… Китайсы тут всюду хиляют, пьют аломатный цай, китайское буги лабают, в посете тут суп из целвей, акулий плавник, тлепанг, еда не для лусский людей, китайскую мать их так. Есть амеликанская, колейская, немеская, японская, казахская люди…

– А лусская у вас зывет? – съязвил Сидоров Козел.

– А как зе? Селая лусская квалтала. «Ласа-таун». Мы туда не ходим: стласно осень! Там лусская Тлиада «Селные коска-мыска-собаска».

Это нас главная улиса. Улиса Мао-Иосифа. Песеходная зона. По ней у нас гуляет молодез. Иногда плоеззают танки. А одназды эти два событий совпала. Танки не постладала. Гусениса помыла, и все.

– Что-то мне все это напоминает, – стал припоминать Михаил Федорович, на что Нупидор уточнил:

– Девятого января 1905 года? Бульдозерную выставку? Болотную площадь?..

– Обизаес, – обиделся Ольг Николаевис, – смесались в кусю танки, люди – это наса, систо китайская тладисыя!

Аглай Трофимыч и Калика печально кивнули головами, вспоминая, кто – разгон Иудеи ассирийцами, кто – разгон Суворовым Пугачевского освободительного движения народа, а Сидоров Козел как-то с уважением посмотрел на китайца: мол, старая нация, вот у них танки по людям и ездят… В России до этого еще не додумались, но ничего – дорастем и мы до них… Что у нас, танков не хватает?! Одной «Арматой» тыщу людей давануть можно!

И все замолчали. Кто – гордо, как Ольг Николаевис, кто – печально, как старики Калика и Циперович. Ну и Михаил Федорович тоже печально. Потому как тоже старик. Как бы он ни хорохорился в компании молодых девушек, а также одной женщины-неврологини больницы № 168 Катерины Александровны.

А Нупидор глянул на Сидорова Козла с сожалением и сказал ему:

– Ну, милый мой Козел, в нашей стране никогда и никому доподлинно неизвестно, кто попадет под раздачу. Так что не зарекайся…

И так он это сказал, что Сидоров Козел публично застыдился.

И вот все стоят и молчат. А потом Ольг Николаевис повел было их дальше, но тут Марусенька, вся краснея, спросила у китайца, где у них общественный туалет. Китаец вопроса не понял, но на всякий случай спросил:

– Тебе по-маленькому или по-больсому?

– По-маленькому, – став красной, как государственный флаг Китая, ответила Марусенька.

– Ааа, – понял китаец, – вон там наплаво за той угол фанза, – и указал на китайскую избу на углу, – там систое поле, писай сколько хосес. – А потом поерзал и добавил: – Девоски наплаво – мальсики налево. За длугой фанза. Там систый лес.

И все разбежались, как и было сказано.

И вот все мальчики вернулись, а девочка, Марусенька, наша раскрасавица, не вернулась. Ну, мальчики стоят ждут: мол, может, она не только по-маленькому, ну, то-се… Вот…

А Марусеньки все нет и нет. Калика пошел на разведку за фанза направо за угол, узнать у Марусеньки, что, мол, и как, и пошто припозднилась, девица красная: аль обидел тебя кто?.. И вернулся сильно обескураженный:

– Нету там нашей красавицы…

Ну, наши на всякий случай осмотрели все углы всех фанз на улице. Ни-ко-го! И все вопросительно посмотрели на Ольга Николаевиса.

– Однако похисение Малуськи. Лусскими. Ласа-таун. Лусски тлиада. «Селная коска-мыска-собаска». На плодазу в Центлальный Китай.

– Надо же в полицию!!! – заволновался Калика. – Где тут у вас, мил человек китаец, полиция?

– Бесполезно, – сказал Нупидор, – вспомните, что говорил Андрюха Метельский.

– Что он говорил, мил человек?

– А то он говорил, что в русские кварталы китайские полицейские соваться побоятся…

И все вспомнили и обратно печально замолчали. И тут Ольг Николаевис хлопнул себя по лбу (у китайцев «эврика» находится во лбу) и заявил:

– Есть у меня в лусском квалтала знакомый полисейская, они все могут!

– Кто такие? – спросил Михаил Федорович.

– Глеб Зеблов и Володя Салаков.

И повез всех в Ласа-таун. Ну, не сам повез, а на таксомоторе «Лада», в который была впряжена тройка борзых китайских рикш.

И не спрашивайте меня, как они поместились в «Ладу» всей компашкой. А я вам все равно отвечу: эта «Лада» местными умельцами оттюнингована под лимузин, а мотор остался от «Лады», поэтому к нему и добавили трех китайских рикш.

И вот они мчатся по улицам Вань-Маня, а окружающий китайский люд, косясь и постораниваясь, дает им дорогу. Но вот фанзы закончились, и пошли пятиэтажные хрущевки, любовно сохраненные со старых советских времен. И на первой – вывеска «Бар «На троих». Остановились. Вошли в бар. У стойки сидят два мужика.

– Это лусская сыссики! Сыссики!

Сыщики обернулись на зов.

– Кто будете, господа-товарищи? Предъявите ваши документики, – спросил сыщик постарше.

И Ольг Николаевис ответил:

– Здолово, господа-товалиси сыссики, вот тут тулисты из Лоссийская Феделасии.

– Как так – из «Лоссийская Феделасия»? – удивился кто громко, кто молча (молча – из наших).

– А здесь что? – уточнил Михаил Федорович.

– Здесь, у них Эсэсэла, – ответил Ольг Николаевис.

– Уточняю, – рубанул Жеблов, – Союз Советских Социалистических Республик! Значитца, товарищи-граждане, документики попрошу! Давай, дед, – обратился он к Калике, – руки на капот! Чтобы я видел!

– А чем тебе этот старик не нравится, Глеб? – спросил сыщик помоложе.

– Это приказ, Шараков! Уж больно он на постаревшего Кокса смахивает…

Перепуганный Калика положил руку на капот.

– Обыщи его, Володя! – приказал старший.

– Слушайте, товарищ, – обратился к старшему Нупидор, – так же нельзя с пожилым человеком!

– А вас, гражданин, я бы попросил молчать. Тоже мне пидор нашелся…

И корветовцы изумились изумительной проницательности сыщика.

– Нет у него документов, Глеб, – сообщил молодой после обыска Калики.

– Тогда это не Кокс, – кивнул головой Жеблов, – у Кокса всегда была ксива. И не одна. Ну, здравствуй, гражданин. Как звать-величать будем? Род занятий? Прописка?

– Вы бы представились, товарищи сыщики, – нагло потребовал Нупидор.

– Это пожалуйста, – ответил старший. – Глеб Жеблов.

– А я Володя Шараков, – представился в свою очередь молодой.

– Так кто такой будете, товарищ? – продолжил Жеблов.

– Как тебе сказать, мил человек сыщик, люди кликают Каликой, род занятий – калика. Прописан по адресу не дом и не улица, мой адрес – Россия.

– Матушка-Россия, конечно, дедушка? – уточнил Шараков.

Калика призадумался на предмет родственных связей с Россией. Ему раньше не приходилось отвечать на такие вопросы. И тут на помощь к нему пришел Нупидор:

– Так точно, гражданин начальник. Красава. Она родимая.

– За что срок мотал? – поинтересовался Жеблов у Нупидора.

– Семидесятая УК РСФСР. Антисоветская деятельность. Три года.

– Ну, скажи спасибо. Я бы мог и расстрелять. Вор должен сидеть в тюрьме, а антисоветчик – лежать в могиле! А ты кто будешь? – обратился он к Михаилу Федоровичу. – Что-то твоя рожа мне знакома…

– Ну как же, мы же с тобой в одной школе учились. В 186-й.

Жеблов всмотрелся в лицо Михаила Федоровича, а потом улыбнулся скупо, как только и умеют улыбаться советские сыщики:

– Помню, ты на год моложе был. Пацан! – И как-то затосковал под гирей времени, а потом встряхнулся: – Так какие дела, чувак?

– Так вот, Глеб, девушку у нас похитили, на тебя одна надежда…

– Так, – оперся Жеблов на кулак, опершийся на колено, – Шараков, кто у нас по торговле живым товаром здесь главный?

– Ну как кто, Глеб. Известная личность. Все под ним ходят. – И Шараков начал загибать пальцы: – Урки, босота, марафетчики, катраны, шмаровозы, черные риелторы, рэкетиры, скупщики ржавья и акций. Ну, и глава администрации, и депутаты русского квартала. Так что Горбатого лучше не трогать.

– Ты меня не понял, Шараков. Вот стоит мой школьный товарищ Мишка. И нет уз святее товарищества. Я сказал! Где сейчас Горбатый?

Шараков стал смотреть в мостовую, чтобы там узнать, где сейчас Горбатый:

– Так что, Глеб, об этом должен знать Копченый.

– А где сейчас Копченый?

– Как где? В бильярдной в Парке культуры и отдыха имени Набокова.

Все погрузились в оттюнингованную «Ладу», и рикши солидарно с двигателем понесли всех в Парк культуры и отдыха имени Набокова. В бильярдную.

В бильярдной было дымно, пахло пивом и воблой. Люди пили пиво, закусывали воблой, неистово курили – ну, и играли в бильярд. Здесь собрался почти весь уголовный цвет русского квартала города Вань-Мань.

А за дальним столиком стоял Копченый, и тоже пил пиво, и тоже курил. И наши подошли к этому столику. Копченый продолжил пить пиво и курить, потом поднял вверх руку с откляченным указательным пальцем и позвал:

– Манька! Облигация!

К столику подбежала полногрудая официантка.

– Манька! Принеси гражданам начальникам. Сама знаешь что.

Манька кивнула – и через секунду перед гостями пивной стояли кружки с пивом и тарелка с уже очищенной воблой. Жеблов было поднял кружку, как Манька-Облигация кокетливо маникюром левого мизинца коснулась руки Жеблова и так же кокетливо сказала:

– Не гони лошадей, начальничек.

А потом вынула из грудей две четвертинки «Московской особой» и мигом расплескала водчонку в кружки с пивом.

– Ерш по-вань-маньски! – И опустила грудь на уровень живота.

– Так что тебе, начальник? – спросил Копченый после того, как прибывшие гости просвежились ершом по-вань-маньски.

– А скажи-ка мне, Копченый, где сейчас малина Горбатого?

– Хочешь, чтобы я ссучился, начальник? – в свою очередь спросил Копченый, обсасывая хребтик воблы.

– Не отвечай вопросом вопрос, Копченый! Ты же русский человек! Хочу… И точка!

– А за базар перед Горбатым будешь отвечать?

– Отвечу, Копченый, отвечу. Ты меня знаешь, я базар фильтрую. – И в подтверждение своих слов вытащил из-под ремня галифе пистолет. И положил его среди останков вобл.

– Понял, начальник. А давай так сделаем. Чтобы мне было не западло, сгоняем с тобой шары, и я тебе Горбатого сдам, как будто я его тебе проиграл. А то перед пацанами будет неудобно.

– Я тебя услышал, – ответил Жеблов и пошел к бильярдному столу.

И все потянулись за ним. Короче говоря, с первого удара Жеблов завершил партию.

– А теперь говори, Копченый: где Горбатый?

– Понял, понял, начальник… Слушай, начальник, а зачем тебе Горбатый? Дочку твою клецанул?

– Не твое дело, Копченый. Проиграл – плати! И точка! Девушку у этих залетных фраеров подрезал. Ну?

– Понял, начальник… Кирпич! – К столу подошел Кирпич. Ну, вы знаете, как он выглядит. – Проводи начальника и фраеров на хазу к Горбатому.

– Понял, Копфеный! Здорово, нафяльник. Видиф, откинулфя я от хофяина. Пофле того, как ты мне кофелек подлофыл. Пофли…

И они пошли, но недалеко. Сразу за Парком культуры и отдыха имени Набокова стоял невзрачный домик. И Кирпич в дверь дома отстучал пароль «Спартак – чемпион». И через короткое время из-за двери послышалось:

– Кто?

– Фвои, Промокафка, – ответил Кирпич.

– Свои все дома, – послышалась из-за двери шутка Промокашки.

И дверь открылась. Мощная рука Жеблова выдернула Промокашку из дома.

– Продал, сука?! – прохрипел Промокашка Кирпичу.

– Вор долфен фидеть в тюрьме! – гордо ответил Кирпич. – Правильно я говорю, нафяльник?

– Правильно, правильно… Шараков, надень на Промокашку браслеты… А теперь Горбатый! Горбатый, выходи!

Из-за двери раздался выстрел.

– Повторяю! Горбатый, выходи! – И сразу в третьем чтении: – Горбатый, выходи!

– А если не выйду, то что?

– Торговаться вздумал? Да ничего!

– А-а-а, тогда выйду.

И действительно вышел. Но не совсем, а лицом.

– Ну, что хочешь, мусор?

– Девку отдай.

– Русские девки нынче в цене, мусор. Башлять надо. Могу башлями взять, могу ржавьем, а могу прямо с девки натурой, а потом и отдать. Что выбираешь?

Жеблов задумался, а потом сказал, рубанув воздух ребром ладони:

– Значитца, так! Сейчас гранатой тебя рвану!

– Так ведь и девка тоже…

– Что «девка»?! Что «в цене»?! Русские мужики еще понаделают! И точка! – И вынул гранату.

– Ну, давай взрывай, – громко выдохнул из-за двери Горбатый. – Давай я тебе посчитаю. Раз… два…

– Стоп-стоп, вы что, господа, так же нельзя! – заволновался Нупидор. – Может, лучше заплатить? Правда, товарищ Калика?

– А как же, мил человек Нупидор, – отвечал Калика, доставая из кармана золотой пердонец, который, как вы, очевидно, догадались, вернулся к нему от Ольга Николаевиса, – негоже девке взорванной быть. Да и мил человеку Нупидору без нее грустно жить будет. Держи! – И кинул в дверь золотой пердонец.

И взамен пердонца оттуда вышла Марусенька. Вышла и застыла в объятиях Нупидора. А взамен Марусеньки Жеблов швырнул в дом гранату. А вместо нее из двери пулей вылетел Горбатый. И тут же нарвался на пулю из нагана Жеблова. А взрыва-то и нет.

– Учебная, – спокойно проговорил Жеблов, – Горбатого могила исправила. – А потом взошел в дом и вернулся оттуда с чемоданом юаней.

– Угощаю! – сказал Жеблов и повел всю компанию в русский ресторан «Националь».

А Калика проверил карман на предмет возвращения блудного золотого пердонца. И успокоился.

В ресторации все было путем. Юани летели сизым соколом. Стол был полон яств. От пуза. Даже чересчур. Стол от них ломился. И обломился в конце концов. Но все уже были сыты и пьяны, когда Ольг Николаевис обнаружил в кармане отсутствие взятки. И повел было всех наших в китайскую полицию на предмет хищения в особо крупных размерах взятки в лице золотого пердонца. Но Жеблов его остановил:

– Значитца, так. Шараков, отдай китайцу остатки юаней. И остров Ерофеич посередке Харони тоже отдай. Русский с китайцем – братья навек. Укрепим наличными дружбу народов и рас… – и вынул наган.

– Моя твоя понимай, – быстро согласился Ольг Николаевис и на всякий случай исчез с чемоданом юаней, словно фокусник.

– Чем тебя благодарить, мил человек Жеблов? – cпросил Калика.

И все наши вопросительно посмотрели на легендарного сыщика.

– Никакого бизнеса! Только личное! – И крепко обнял своего одношкольника Михаила Федоровича. – Бывай, Мишка. Там встретимся. – И исчез словно фокусник. А вслед за ним таким же макаром исчез и Шараков.

На корвете Нупидор потянул носом воздух и сказал:

– Что-то запах коньяка на борту стал мощнее…

Все разом повернули головы к софе. На ней рядом с Клопом сидела симпатичная Клопиха с маленькими раскосыми глазками. А Клоп вдруг заговорил:

– Клоп не может один! Клоп один не может ни черта!

И пара слилась в объятиях.

И вот корвет «Вещий Олег» с искателями на борту неторопко бороздит низовья Харони. А вокруг во всей красе раскинулись приморские красоты.

Справа по борту стоят высоченные горы, которые когда-то топтал сапогом и бил геологическим молотком Михаил Федорович. Красоты они были немыслимой, если, конечно, глаз у вас на всяческую живую красоту не замылен. А ежели замылен, то красота эта вовсе и не живая.

А слева – равнинная даль до самой горизонтовой синевы. А по равнине – стланик, европейскому глазу непривычный. Как бы вам объяснить?.. А! Вот! Возьмем, к примеру, сосну или даже ель. Она вон каких размеров! А теперь возьмем второй пример: японское дерево бонсай: та же сосна или даже ель, только маленькие. В кадках растут. Так вот, стланик – это такая же хрень, только средняя между соснами или даже елями с ихними бонсаями. Глазу приятно, а идти – да чтобы оно все сдохло! Я знаю, что говорю. Но, к счастью, мы плывем.

А небо над нами – всем небам небо! И все другие неба насквозь видны вплоть до седьмого. (Кто-нибудь там бывал?)

А впереди – море. Оно еще там – за сопками, за поворотом, а запах его уже здесь. Не буду вам описывать этот запах, не писатели мы, но это ЧТО-ТО! Как когда-то говорили на родине моих предков в городе Одесса. Но дальневосточное ЧТО-ТО – это вам не одесское ЧТО-ТО, это свое, дальневосточное ЧТО-ТО. Таких ЧТО-ТО во всем мире больше нету. Это я вам говорю, а я знаю, что говорю.

Но вот и поворот за сопку, а там – Дальневостокск, столица одновременно Прихаронья и Приморья…

По приплытии в порт Дальневостокска корвет «Вещий Олег» дал гудок, тут же на борт пришла радиограмма от сарафанного радио. И в этой радиограмме сообщалось, что супруга Сидорова Козла Елена принесла семерых козлят по имени Мгомба, Нгомба, Бомба, Мамба, Самба, Гномба и Хасан, которых зачала по линии «дыша шелками и туманами» со студентами медицинского факультета Университета Дружбы народов имени П. Лумумбы. С ними по части терпимости и толератности она заключила гражданские браки. И детишки автоматом получили пражданство стран отцов: Свазиленда, Буркина Фасо, Кот-д’Ивуара, Замбии, Гамбии, Демократической Республики Конго и Туниса.

– Но по маме-то они русские… – задумчиво проговорил Аглай Трофимыч Циперович.

– Это почему ж, мил человек Аглай Трофимыч? – удивился Калика Переплывный. – Ведь завсегда по папе?

– А по-хазарски – по маме.

– А с чего, дяденька, вы взяли, – учтиво спросила Марусенька, – что эти детишки хазары? Если они африканцы.

– А потому, деточка, что по Библии все народы, и прежде всего африканцы, пошли от хазар. – И гордо замолчал.

(Эти хазары всегда больно много о себе понимают…)

– Так… – попытался подытожить дискуссию Нупидор, – в случае «по маме», возможно, эти русские детишки и понесут в Африку «русский мир»… Может, в этом и заключается соль земли Русской… Нести в Африку эту самую соль…

– Не отдаст Елена козлят отцам, – проговорил Сидоров Козел. – Она вон как детей хотела. Но все чего-то не получалось…

И как-то очень грустно затосковал.

И все философски промолчали, устремив философские взгляды в палубу корвета.

А Сидоров Козел смотрел вдаль, надеясь в этой дали найти ответы на вопросы, которые возникли при данной ситуации и которые еще не возникли.

Конечно же, без Клопа, у которого текла затянувшаяся брачная ночь. Ну и ладно. Не больно-то и ждали.

И вот все идут по улице, вьющейся вдоль моря между сопками, на которых и расположился город Дальневостокск. И навстречу им, а также и вместе с ними идет местное население. Как и в Вань-Мане, население состояло из одних китайцев. Только среди них было много военных. Военные были как сухопутные, так и морские и воздушные.

– А почему? – спросите вы.

Но на этот вопрос Михаил Федорович, знаток дальневостокских обычаев, с ответом затруднился.

И тут к ним подошел русский бич, который на местном языке зовется «бич».

– Господа, – вежливо обратился к нашим русский бич, – не соблаговолите ли отстегнуть бывшему интеллигентному человеку толику денежных рублей на предмет похмелья души? – и поправил комсомольский значок на груди.

– Ну, для спасения души – это в церковь, – мягко заметил Нупидор.

– Есть тут недалеко Церковь Святой страстотерпицы Пелагеи Никитишны. Могу проводить. Но допрежь того требуется спасение души тела. Необходимо, господа, рюмкой-другой вина спасти тело и «поставить руку», дабы шаловливый указательный палец не поперепутал рамсы. То есть дорогу, которая ведет к храму. И расскажу историю ее культа. А пока, господа, есть тут небольшое заведение, где дают что попить и чем закусить… – И с надеждой посмотрел на приплывший на корвете люд.

А если поконкретнее – на Калику Переплывного, в котором каким-то образом угадал держателя кассы. И некую готовность поддержать исчезнувушие жизненные силы русского бича среди прижимистой китайской сво… И обратно просительно посмотрел на Калику. И все искатели соли земли Русской просительно посмотрели на Калику. Потому что – ну как же иначе! При таких обстоятельствах и намеках сердце русского человека не может устоять. А вдруг человек помрет и не сможет совершить никаких свершений типа Периодической системы Менделеева, плавания на Кон-Тики или, того круче, разгадать кроссворд в местном китайском журнале «Ли За». Да просто может человек взять и помереть от жестокой похмельной травмы. Так много лет назад умер от похмелья одноклассник Михаила Федоровича Вовка Кошелев, зав. мясным отделом Центрального рынка, и Михаилу Федоровичу пришлось покупать мясо как все. Так что и без того нетвердая твердыня Калики пала под натиском человеколюбия, и он сказал:

– Веди, мил человек бич… Но допреж расскажи: куда девались русские люди из города?

– Как так «девались»? – удивился бич. – Вот же они, – и обвел руками местность округ себя.

– Белая горячка, – констатировал Михаил Федорович.

– Он знает, – подтвердил нашим Нупидор, – у него на эту тему романчик вышел. Так и называется – «Белая горячка».

– С чего ж это белая горячка! – обиделся бич. – Самое обыкновенное похмелье. А это как есть самые обыкновенные русские. Кого хочешь спросите. – И обратился к проходящему китайцу в джинсах и футболке «Дальневостокский китобойный университет»: – Слушайте, если не секрет, и простите за нескромный вопрос: вот товарищи интересуются – вы какой национальности?

Китаец жутко удивился:

– Как какой? Русской, разумеется.

– Вы точно знаете? – вежливо переспросил Аглай Трофимыч.

– Конечно! – ответил китаец. – Артемий Павлович Кузнебыцов.

– И в роду у вас китайцев не было?

– Были. Папа китаец, мама китаянка. А почему вас это интересует?

– Ну как же? Папа китаец, мама китаянка – а вы русский.

– Да вы что, с неба свалились? У нас давно человек сам выбирает себе национальность. Вот я и выбрал «русский», – сказал он сам себе и схилял.

И все ахнули! Кроме бича, который к этому национальному беспределу был уже привычен.

А потом мил человек бич привел их к заведению ресторанного типа под названием «Бигшиномонтаж». А по пути ответил на заитересовавший всех вопрос, почему в Дальневостокске так много военных. Бич даже удивился:

– Ну как? Граница же. С Китаем. Он давно на наши земли зубы точит. Три миллиарда зубов. Но никогда не гулять ему по республикам нашим!!!

В «Бигшиномонтаже» наших встретил широкими объятиями ресторатор Грикол Григорян. Только теперь к его фамилии «Григорян» были добавлены «Цзы» и «Григорьев». И был он армяно-китайско-русский. Но армяно-китайские корни не забывал. Грикол был наслышан о подвигах своих гостей над кодлой азербайджанской стоматологии, а посему от золотого пердонца вежливо отказался и предложил дорогим гостям разные вкусности, включая шесть сортов тушеного трепанга. Ну, и армяно-китайский коньяк «Арегак-Могэ-Адмирал» из сырья из Армении, пригнанного в Дальневокск в танкере по Северному морскому пути. Настоянного на имбире.

И вот бич пришел в себя и, как обещал, рассказал историю на реке Харонь культа Св. cтратотерпицы Пелагеи Никитишны.