Приняв решение, Бертон недолго оставался на ранчо. Не прошло и недели, как все вещи были собраны и упакованы. Накануне отъезда он работал допоздна, забивая последние ящики. Джозеф слышал, как брат ходил и стучал молотком в темноте, а утром встал еще до рассвета. Джозеф обнаружил Бертона в конюшне: тот чистил лошадей, которых собирался запрячь в повозку, а Томас сидел неподалеку, на краю яслей, и давал полезные советы.

– Билл скоро устанет. Пока хорошенько не разогреется, почаще давай ему отдыхать. Эта упряжка еще ни разу не проходила через разлом. Возможно, придется вести под уздцы. Но может быть, и нет, ведь воды в реке уже совсем мало.

Джозеф вошел и прислонился к стене под фонарем.

– Жаль, что уезжаешь, Бертон.

Скребница остановилась на широком крупе лошади.

– Для отъезда много причин. В маленьком городке, где появятся подруги, Хэрриет сразу почувствует себя лучше. Здесь мы отрезаны от всего мира. Ей скучно и одиноко.

– Понимаю, – мягко согласился Джозеф. – Но нам будет вас не хватать. С вашим отъездом семья ослабеет.

Бертон неловко опустил глаза и снова взялся за работу.

– Никогда не хотел стать фермером, – ответил он натянуто. – Даже дома всегда мечтал открыть в городе маленький магазин. – Внезапно его руки замерли, и он заговорил горячо: – Я пытался наладить приемлемую жизнь. Делал то, что считал правильным. Существует только один закон, и я всегда старался ему следовать. Мой поступок кажется мне верным. Запомни это, Джозеф. Хочу, чтобы ты всегда это помнил.

Джозеф искренне улыбнулся.

– Если хочешь ехать, удерживать не стану. Это дикий край, и если не удалось его полюбить, то остается лишь ненависть. Здесь даже нет церкви, куда ты мог бы ходить. Я не виню за стремление оказаться среди людей, готовых разделить твои мысли.

Бертон перешел к следующему стойлу.

– Уже светает, – заметил он нервно. – Должно быть, Хэрриет давно приготовила завтрак. Хочу выехать, как только встанет солнце.

Проводить в путь Бертона с семьей вышли все: и родственники, и работники.

– Приезжайте в гости, – грустно пригласила Хэрриет. – Там хорошо. Непременно приезжайте.

Бертон взял поводья, но, прежде чем тронуться, повернулся к Джозефу:

– Прощай. Я поступил правильно. Со временем ты сам это поймешь. Другого пути нет, не забывай. Когда поймешь, скажешь мне спасибо.

Джозеф подошел к повозке и похлопал брата по плечу:

– Я же согласился поклясться. Постарался бы сдержать слово.

Бертон поднял поводья и щелкнул языком. Лошади потянули тяжелый груз. Сидевшие в повозке дети замахали руками, а оставшиеся побежали следом, ухватились за задний борт и немного прокатились по двору, свесив ноги.

Рама смотрела вслед и махала платком, однако тут же заметила, обращаясь к Элизабет:

– Так они сотрут больше обуви, чем если бы пешком обошли весь мир.

Семья долго стояла под утренним солнцем и смотрела, как удаляется повозка. Она на время скрылась в прибрежном лесу, а потом снова появилась, чтобы подняться на невысокий холм и уже окончательно исчезнуть из виду за гребнем.

Оставшиеся люди ощутили странную пустоту и растерянность. Все стояли молча, не зная, что теперь делать. Закончился период, миновал этап. Первыми медленно ушли дети.

– Ночью наша собака принесла щенков, – оповестила Марта. Все мгновенно ожили и побежали смотреть щенков, которые еще вовсе не родились.

Джозеф наконец сдвинулся с места, и Томас пошел вместе с ним.

– Хочу взять лошадь, Джо, и выровнять огород, чтобы вода не уходила.

Джозеф шагал тяжело, свесив голову.

– Понимаешь, это я виноват в отъезде Бертона.

– Ничего подобного. Он давно хотел уехать.

– Все случилось из-за дерева, – печально продолжил Джозеф. – Бертон сказал, что я поклоняюсь языческому символу. – Он повернулся к дубу и вдруг испуганно остановился: – Томас, смотри!

– Вижу. Что случилось?

Джозеф торопливо подошел и взглянул вверх, на ветки.

– Нет, все в порядке. – Он помолчал и провел ладонью по коре. – Странно. Когда поднял глаза, на миг показалось, что с дубом что-то не так. Наверное, померещилось. Я не хотел, чтобы Бертон уезжал. Семья распалась.

Элизабет прошла к дому за спинами мужчин.

– По-прежнему играешь, Джозеф? – спросила она шутливо.

Он отдернул руку и направился следом.

– Постараемся обойтись без одного работника, – заметил он, обращаясь к брату. – А если станет очень трудно, найму мексиканца.

Джозеф поднялся на крыльцо и рассеянно остановился в гостиной.

Поправляя волосы, из спальни вышла Элизабет и пожаловалась:

– Едва успела одеться. – Она посмотрела на мужа: – Расстроился из-за отъезда Бертона?

– Наверное, да, – неуверенно подтвердил Джозеф. – О чем-то беспокоюсь, но не могу понять, о чем именно.

– Почему ты до сих пор не в седле? Разве нечего делать?

Он нетерпеливо покачал головой:

– В Нуэстра-Сеньора уже прибыли заказанные фруктовые деревья. Надо поехать и забрать.

– Тогда почему не едешь?

Джозеф подошел к двери и посмотрел на дуб.

– Не знаю, – признался он честно. – Боюсь. Что-то не так.

Элизабет встала рядом.

– Не заигрывайся, милый. Не поддавайся наваждению.

Он пожал плечами:

– Да, наверное, ты права. Помнишь, однажды я сказал, что умею предсказывать погоду по дубу? Он – посредник между мной и землей. Взгляни на дерево! По-твоему, все в порядке?

– Ты просто устал, – ответила Элизабет. – Все в полном порядке. Поезжай за саженцами. Им вредно ждать на жаре.

Джозефу пришлось заставить себя заложить бричку и выехать со двора.

От мух не было отбоя: наступил сезон активности перед зимней спячкой. Надоедливые насекомые метались в солнечном свете, садились лошадям на уши и тесными кольцами окружали глаза. Хотя в воздухе уже ощущался острый осенний холодок, бабье лето по-прежнему обжигало холмы. Река спряталась под землю, однако в нескольких оставшихся глубоких лужах лениво плавали черные угри, а крупная форель бесстрашно поднималась к поверхности и хватала мошек. Лошади бежали рысью по шуршащим платановым листьям. Тяжелое предчувствие не отпускало.

«Может быть, Бертон прав, – думал Джозеф. – Может быть, сам того не зная, я поступаю плохо. Над землей нависла угроза. Надеюсь, дожди начнутся рано и оживят реку».

Пересохшее русло вызывало горестное чувство. Чтобы отогнать печаль, Джозеф постарался думать о забитом сеном амбаре и о закрытых на зиму соломой стогах возле загона. А потом вдруг спросил себя, по-прежнему ли из камня в сосновой роще вытекает крошечный ручеек, и решил, что надо будет съездить и посмотреть.

Он спешил и в город, и обратно, но дома оказался лишь поздним вечером. Как только отстегнул мартингалы, лошади устало повесили головы.

Томас ждал у входа в конюшню.

– Быстро приехал, – заметил он. – Думал, вернешься не раньше чем через пару часов.

– Будь добр, поставь лошадей, – попросил Джозеф. – А я плесну на деревца немного воды.

Он отнес саженцы к баку, щедро намочил защищавшую корни мешковину и быстро подошел к дубу.

«Что-то с ним не так, – снова подумал он со страхом. – Не чувствуется жизни». Затем прикоснулся к коре, оторвал листок, размял в пальцах, понюхал и не нашел ничего подозрительного.

Едва Джозеф вошел в дом, Элизабет сразу подала ужин.

– Ты устал, милый. Ложись спать пораньше.

Он взволнованно обернулся:

– Хочу после ужина поговорить с Томасом.

Однако, выйдя из-за стола, прошел мимо конюшни и направился вверх по склону холма. Приложил ладони к сухой, еще теплой от дневного солнца земле. Подошел к небольшой роще молодых виргинских дубов, прикоснулся к коре, с каждого сорвал по листку и понюхал. Зашагал дальше, то и дело пытаясь пальцами определить здоровье земли. Из-за гор потянуло холодом, и той ночью послышались первые крики диких гусей.

Земля ничего не сказала. Она выглядела сухой, но живой и ждала лишь дождя, чтобы выпустить зеленые стрелы травы. Наконец, немного успокоившись, Джозеф вернулся к дому и остановился под своим дубом.

– Вдруг стало очень страшно, сэр, – проговорил он тихо. – В воздухе появилось что-то такое, что меня испугало.

Он погладил кору и внезапно ощутил холод и одиночество.

«Это дерево мертво! – мысленно крикнул он в отчаянье. – В моем дереве нет жизни!»

Чувство потери ошеломило его: огромное горе, которое должно было настигнуть при известии о смерти отца, нахлынуло только сейчас, при мысли о смерти дуба. Вокруг возвышались черные горы; над головой нависало мрачное серое небо; враждебные звезды смотрели ледяным взглядом; земля простиралась вдаль от центра, где он стоял. Окружающий мир наполнился неприязнью: пока не готовый к нападению, тревожил безразличием, молчанием и пустотой. Джозеф сел возле ствола, но даже твердая кора не принесла утешения, а показалась такой же гнетуще чужой, как все вокруг; такой же холодной и равнодушной, как тело умершего друга.

«Что же теперь делать? – спросил себя Джозеф. – Куда идти?» В темном воздухе промчался белый метеор и сгорел. «Что, если я ошибаюсь? – подумал он. – Возможно, с деревом все в порядке». Он встал и вошел в дом. Ночью, пытаясь прогнать одиночество, он так страстно обнимал Элизабет, что та стонала от боли, но была счастлива.

– Почему тебе так одиноко, милый? – спросила она нежно. – Почему сегодня ты причинил мне боль?

– Прости, я не знал, что веду себя грубо, – ответил Джозеф. – Кажется, мой дуб мертв.

– Но как это могло случиться? Деревья не умирают так быстро.

– Не знаю. Просто чувствую, что он мертв.

Некоторое время Элизабет лежала неподвижно, делая вид, что уснула, и понимая, что муж не спит.

Едва забрезжил рассвет, он тихо встал и вышел из дома. Листья на дубе немного пожухли и утратили прежний блеск.

По пути в конюшню Томас заметил брата и подошел к нему.

– Честное слово, с деревом что-то случилось, – проговорил он с тревогой и принялся внимательно осматривать кору и ветки. – Нет, здесь нет ничего подозрительного. – Он взял мотыгу и отгреб от ствола мягкую землю, а после двух движений выпрямился и показал: – Вот в чем дело.

Джозеф опустился на колени и увидел на стволе прорезанный по кругу глубокий желоб.

– Что это? – воскликнул он в ужасе.

Томас грубо рассмеялся.

– Бертон окольцевал твое дерево! Изгоняет дьявола.

Пальцами Джозеф яростно отгреб землю и обнажил весь поврежденный ствол.

– Неужели ничего нельзя сделать? Что, если замазать дегтем?

Томас печально покачал головой:

– Сосуды перерезаны. Ничего не исправить. – Он помолчал. – Разве что догнать Бертона и выбить дурь.

Джозеф сел на землю. Теперь, когда страшный умысел свершился, внезапно навалилось гнетущее спокойствие, тупое нежелание судить и принимать решения.

– Вот, значит, что он имел в виду, когда говорил, что прав?

– Думаю, да. Очень хочется разобраться с ним по справедливости. Прекрасное было дерево.

– Он не был уверен, что поступает правильно, – заговорил Джозеф очень медленно, как будто выуживая из бездонного тумана слово за словом. – Нет, совсем не был уверен. Такое коварство не в его натуре, и расплата непременно придет.

– Неужели ты ничего с ним не сделаешь? – изумленно спросил Томас.

– Нет. – Спокойствие и горе стали такими огромными, что сдавили его грудь. Одиночество превратилось в замкнутый, непроницаемый круг. – Он сам себя накажет. У меня наказания нет.

Джозеф поднял глаза к еще зеленому, но уже мертвому дереву, долго смотрел на него, а потом повернулся к сосновой роще на гребне холма и подумал: «Надо сходить туда, вдохнуть свежесть и силу этого волшебного места».