Нет, положа руку на сердце, не почувствовал он беды. Беспокойство, даже тревога — да, возникли. А ощущения беды — нет, не было. Телефонный звонок жены застал Сергея на теннисном корте. Он любил эти ранние тренировки — заряд бодрости потом на весь день сохраняется. Когда вышел из душевой в раздевалку, услышал, как надрывается телефонный звонок. Машинально глянув на дисплей, увидел, что от Люси пропущенных вызовов уже не меньше десятка. Даже не успев спросить, что случилось, услышал ее встревоженный голос:

— Сережа, у Саши дома полиция, обыск делают, она до тебя дозвониться не может, ей адвокат срочно нужен.

— Адвокату я сейчас позвоню. А ты успокойся. Ну посуди сама: что такого могла сделать наша Шурочка? Наверняка какое-то недоразумение. Сейчас юристы во всем разберутся и все уладят, — Михеев отсоединился и тут же набрал номер адвоката Адаркова.

Часа через полтора Виталий Михайлович отзвонился и сообщил, что у Саши дома обнаружены черновики двух старых доверенностей на приобретение земельных участков, изъяты телефон и ноутбук, а теперь они едут, судя по всему, в следственное управление. Услышав про доверенности, Сергей совсем успокоился. Историю с несостоявшимся приобретением земли он, разумеется, знал, при его великолепной памяти вспомнить детали не составляло труда. Еще тогда, когда четыре года назад его друг Саша Аверьянов предложил дочери приобрести дешевую землю под кладбище для животных, он, Сергей, воспринял все это несерьезно. Перечить, однако, не стал, зная, что дочь — натура увлекающаяся, животных обожает…

Днем Адарков позвонил еще раз. Рассказал, как однообразно — знаешь — не знаешь? — проходит допрос, сообщил, что, поскольку Александре предъявлять совершенно нечего, скоро ее, безусловно, и отпустят.

Время, как всегда, когда приходится ждать, тянулось нескончаемо медленно. Лишь около одиннадцати вечера снова позвонил адвокат и сообщил, что Сашу… оставили в ИВС — изоляторе временного содержания — и эту меру пресечения может теперь изменить только суд.

Это было невероятно. Так же невероятно, как… Да какая разница, как что. Просто невероятно, и все тут! Понимая, что сейчас не время поддаваться эмоциям, что нужно действовать, что-то делать, Сергей в то же время понимал, что сейчас, ночью, вряд ли удастся что-либо предпринять. Да и что, собственно, предпринимать? В любом случае нужно дожидаться решения суда.

Как часто, вспоминая о событиях, резко изменивших или нарушивших обычный уклад жизни, мы говорим: все было как в тумане. Никакого тумана у Сергея Михеева в голове не было. Происходящее в те дни — суд, СИЗО, обвинение по статье о мошенничестве по предварительному сговору и нанесении крупного ущерба государству — весь этот маразм, всю эту, совершенно очевидно, кем-то состряпанную гнусную галиматью, он анализировал, стараясь не поддаваться эмоциям. В такой момент эмоции могли только повредить. Еще не желая верить, Сергей, поначалу скорее на интуитивном уровне, а потом уже и осознанно, понял — это его, снова его хотят достать недруги. Те, кто уже много лет не дает ему жить спокойно. Только теперь они прибегли к самому запрещенному, презираемому даже в уголовном мире приему — нанесли удар ему, подвергнув тюремной пытке его ребенка.

***

…Если сверстники всегда тянулись к Сереге Михею, то школьные учителя с опаской относились к этому своевольному подростку. Зашоренные советскими педагогическими догмами, боящиеся даже на миллиметр отступить от утвержденной Минпросом программы, педагоги Михеева, в силу своей ограниченности, просто не понимали, не могли его понять. Вроде учится мальчишка хорошо, по большинству предметов успевает, но какой-то не такой, как все, не укладывается в общие рамки. Дерзок не по годам, непочтителен к старшим, сказать может, что ему вздумается. И не углядели эти «синие чулки», что и кажущаяся им дерзость, непочтение и уж тем более самостоятельность мышления — все это не что иное, как внутренняя независимость. То самое состояние, с которым надо родиться, и то единственное, что дает человеку истинное ощущение истинной свободы.

Впрочем, один педагог сумел это качество в подростке углядеть. Но случилось это, когда Сережка уже заканчивал девятый класс. Все произошло на уроке математики. Накануне «математичка» за какой-то пустяшный проступок вызвала в школу мать Михеева. Заканчивался апрель, близился Первомай. Вера Георгиевна, мать Сергея, работающая в местном исполкоме, загружена была подготовкой к празднику чуть ли не круглосуточно, спала и то по два-три часа.

— Скажи, Сережа, учительнице, как освобожусь, обязательно к ней зайду, — узнав, что ее вызывают в школу, сказала Вера Георгиевна.

Так он и сказал. Но тут «математичку», что называется, прорвало: «Ах, некогда ей, видите ли, занята, бедняжка, государственными делами», — ерничала училка. И столько в ее тоне было ехидства и чего-то еще такого обидного, что Сергей, не отдавая себе отчета, запустил в ее сторону циркуль. Металлическое жало воткнулось в исписанную формулами доску. «Математичка», сначала побледнев от страха, а потом, опомнившись и изрыгая ругательства, выскочила из класса и, оглашая криками школьный коридор, помчалась к директору.

Заседание педсовета длилось недолго. Учителя, опустив глаза долу, предпочитали отмалчиваться. Обиженная была склочницей известной, ради какого-то мальчишки связываться с ней никто не хотел. Так же, не поднимая глаз, единогласно проголосовали за исключение девятиклассника Сергея Михеева из школы.

Забрав документы, он в тот же день отправился в районную вечернюю школу, где и предстал перед высоким, черноволосым, очень подвижным директором.

— За что тебя исключили? — строго, своим характерным гортанным голосом, спросил Артем Абилович.

Сергей ничего придумывать не стал, рассказал без утайки, как все было.

— Ты в нее, в учительницу, хотел попасть или просто в доску циркуль швырнул? — пристально глядя в глаза мальчишке, уточнил директор.

— В нее, — не отводя взгляда, признался Сергей. — Она о маме плохо сказала.

— То, что ты маму в обиду не даешь и хотел за нее заступиться, — это ты молодец, — непедагогично похвалил Артем Абилович. — Но ты понимаешь, дурья твоя башка, что ты мог человека глаза, допустим, лишить, инвалидом сделать?

— Понимаю, — ответил мальчишка и неожиданно даже для самого себя признался: — Я теперь сам со страхом думаю, чтобы случилось, если бы я в нее попал, а не в доску.

Он почему-то, пока еще неосознанно, почувствовал, что этому человеку можно говорить все, он поймет.

— Хорошо, что ты сам об этом думаешь, — одобрил Артем Абилович. — Нужно учиться признавать свои собственные ошибки, не дожидаясь, пока тебя кто-то чужой в них носом ткнет. Парень ты, как я вижу, неглупый, но горяч не в меру. Вот и учись горячность свою, там, где она тебе повредить может, усмирять. Но об этом мы еще поговорим подробно. А сейчас надо решать, как с тобой поступить.

Артем Абилович Вартанов принадлежал к той редкой плеяде учителей, что становятся педагогами не по образованию и не потому, что ближайший к дому институт был педагогическим, к тому же конкурс пустяковый, а по призванию, да потому, что для таких педагогика становится не специальностью, а образом жизни и мышления. Вот он-то безошибочно углядел в этом долговязом широкоплечем подростке человека свободного, независимого. Которого не шпынять и наказывать, а добрым советом учить надо, на путь истинный наставляя.

— Сдашь испытательные экзамены, а там посмотрим, в какой тебя класс определить, — в итоге их разговора принял решение директор «вечерки». Вартанов прекрасно понимал, что, зачислив этого паренька в свою школу, нарушит тем самым строжайшие инструкции Минпроса — принимать в вечерние школы только работающих. Но понимал Артем Абилович и другое: именно он и никто иной может и должен протянуть парнишке руку помощи.

Результаты экзаменов Вартанова, мягко говоря, удивили. Он предполагал, что этот мальчишка, такой своенравный и необузданный, хорошие оценки может иметь лишь по физкультуре. Но экзамены показали, что Михеев успевает практически по всем предметам школьной программы.

— Удивил ты меня, братец, не скрою — удивил, — искренне радовался Артем Абилович. — И вот что я решил. Поскольку у нас, в вечерней школе, не десять, как в обычной, а одиннадцать лет обучения, то я тебя зачислю не в девятый, а сразу в десятый класс — знания твои позволяют. Так что год тебе терять не придется, школу закончишь одновременно со своими сверстниками.

И все бы оно было хорошо, не нажалуйся «математичка» на Михеева местному участковому. Бравой выправкой лейтенант Федор Глебович Гнилов не обладал — «метр на коньках», говорят про таких. Старушки местные, что семечками и цветами торговали, боясь всякой власти, подхалимски ему улыбались и с почтением звали «Глебыч». А пацаны за глаза называли его «гниль болотная», отбежав на безопасное расстояние, кричали вслед: «Здравия желаем, дядя Степа», — издеваясь над его плюгавостью и маленьким ростом.

«Гниль болотная» беседу с юным нарушителем в опорном пункте провел. И не только беседу.

— Приводик в детской комнате милиции мы тебе, Михеев, оформили. Так что ты у нас теперь есть кто? Ты у нас теперь есть подучетный элемент. И глаз мы с тебя с этого дня не спустим, знай в виду, — напутствовал не шибко грамотный участковый.

Эх, смолчать бы тогда Сережке, но взяла верх вольная его натура:

— Мы это кто, царь Николай Второй? — насмешливо поинтересовался Михеев и, не дожидаясь ответа, выскочил на улицу.

«А при чем тут царь Николай?» — недоуменно размышлял не понявший насмешки участковый. А ежели Гнилов чего не понимал, то начинал злобно материться и имя обидчика непременно заносил в специально заведенный для таких вот «смутьянов» блокнотик. Мнительный и мстительный, этот человечишко никому обид не забывал и не прощал.

***

…Родился и вырос Сергей в подмосковном поселке с теплым названием Солнечный. Типичный, не велик и не мал, поселок того времени. Но для пацанов не было лучшего места на земле. Поселок рос-разрастался, старые деревянные домишки уступили место бетонным многоэтажкам, а сам Солнечный стал со временем районным центром Москвы.

Вместе с поселком рос и Сергей Михеев. Семья у них была обычной — мать, отец, старшая сестра. Мама работала в исполкоме, пропадала на работе с раннего утра до позднего вечера, отец, отслужив в погранвойсках, трудился водителем грузовика. Семья не бедствовала, жила в достатке, хотя и не шиковала. Все сыты, одеты-обуты, дети учатся, растут здоровенькими — и слава Богу.

Сережка не был пай-мальчиком. А был таким, как большинство других его сверстников того времени. Занимался спортом, то одним, то другим, в итоге не на шутку увлекся борьбой — силушкой его природа-мать наградила щедро. А качество это среди ребят всегда не последним считалось и ценилось особо. И когда подраться случалось, а как без этого, то за спины друзей никогда не прятался. Но то, что другим сходило с рук, никогда не прощалось Михееву. И стоило на районе произойти какому ЧП, да даже самой пустяковой драке между мальчишками, первым тянул в участок Гнилов именно его.

Сергей закончил школу, до армии, чтобы дурака не валять, да и у родителей на шее не сидеть, поработал слесарем на станции техобслуживания, потом и повестку получил.

Вернулся из армии, работал. Полюбил славную девушку Люсю, поженились. Старшенькую дочь назвали Сашенькой — в честь Люсиной мамы Александры Ивановны. Младшей дали имя Сережиной мамы Веры Георгиевны — Верочка. Девчонок своих молодые родители обожали, как могли, старались побаловать. Одним словом, жили они той жизнью, что жили в этой стране миллионы и миллионы их сверстников.