Поезд на Вену отправлялся вечером.

Уложив в чемодан самое необходимое, памятное: два Георгиевских креста, донскую иконку, фотографии, смену белья и бритвенные принадлежности, поверх всего — наискосок, — клинок в дорогих ножнах, подаренный Шкуро, и две пачки патронов, — Павел Тихонович поставил у двери свой большой дорожный ящик, который раздобыл на сборном казачьем пункте, и присел на стул, уже отрешённым взглядом озирая эту берлинскую квартиру, пожалуй, последнюю в Германии. Он уезжал отсюда вынужденно и срочно. И хотя удостоверение офицера Казачьего Резерва с грифом СС защищало его и гарантировало свободу передвижения, в любую минуту войсковой старшина мог быть арестован после инцидента в лагере «Терезиенштадт», куда прибыл с вербовочной миссией. Увидев, как латыш-охранник палкой гонит узников, уроженцев казачьих земель, он не сдержался, вырвал у живодёра дубинку и избил его. На крики прибежал обершарфюрер Зильберберг (приятель Корсова, командира конвоя Шкуро), и вдвоём с донским есаулом Маскаевым, также находившимся здесь, они усмирили чересчур несдержанного вербовщика, удалив тотчас его из лагеря. А на следующий день в штаб Казачьего Резерва поступило представление из ведомства Гиммлера, в котором сообщалось, что Шаганов лишён немецкого воинского звания, уволен из вермахта и после устранения формальностей, связанных с отчислением его из Резерва, будет предан «правосудию рейха».

Как ни был взбешён «батько» Шкуро проступком подчинённого, но сделал всё, чтобы уберечь от концлагеря. Всячески оттягивая увольнение, приказал войсковому старшине «уносить ноги», покинуть столицу. Лучников не медля оформил ему билет до Виллаха, последней австрийской станции на границе с Италией. А на прощание передал от «батьки» клинок и похвалу, «шо вин у морду дав утой гадини!»

За окнами тускнел последний февральский день. На улице, напротив серокаменного здания, было видно, как промелькивают снежинки. Уныло и монотонно стучали в коридоре ходики, дробя время. Павел Тихонович с живостью поднялся, надел шинель и вдруг обострённо ощутил свою неприкаянность, страшное одиночество. Нынче безвозвратно завершался особый период в его жизни — служба в вермахте, в эсэсовском Казачьем Резерве. Теперь он носил звание только казачьего офицера. И эта определённость странным образом облегчила душу, сделав её как будто свободней. Его тянуло к казачьему люду, в знакомую стихию. Точно после кораблекрушения, он возвращался на знакомую землю. И, осмотревшись, обнаружил, что никого рядом нет. Теперь владело им одно неистребимое желание — разыскать родных и Марьяну, чтобы впредь быть вместе. Он уже начинал сдавать. Последнее ранение подкосило. Старость маячила в недалёкой яви. И горько было сознавать, что скоротал век на чужбине, что лучшие годы сжёг в поисках неведомого счастья...

Весь Силезский вокзал был полон людьми, преимущественно беженцами и военными. Павел Тихонович, избегая патрулей, смешался с путниками, ожидающими скорой посадки. Густели уже промозглые сумерки. С платформы по соседству, разрушенной авиабомбами, ушли восстанавливающие её рабочие. Подали поезд. И в удушливых клубах паровозного дыма толпа на перроне сдвинулась. И среди грубовато-отрывистых немецких фраз, раздающихся со всех сторон, слух стал улавливать родной говор. Наверняка соплеменники, как и он, направлялись в Казачий Стан, высокопарно называемый в немецких документах «Казакенланд».

В офицерском вагоне также было многолюдно. Павел Тихонович уступил свою нижнюю полку возвращающемуся из госпиталя молоденькому австрийцу на костылях и с чёрной повязкой по левому глазу. Уж слишком был жалок горный егерь, раненный в Арденнах. В купе не гасли перебивчивые разговоры. И немцы, и тирольцы (их выдавал диалект и протяжное произношение) толковали о положении на фронтах, теша себя несбыточными надёжами. Дескать, русские, выдохнувшись, неспроста задержались в междуречье Одера и Варты. Укреплённый Бреслау им не взять, и, если англо-американцы согласятся на перемирие, танки Рауса и Штайнера, при поддержке освободившихся на западе дивизий, выдавят сталинцев из Померании. Фантазии спутников громоздились всё дальше, а Павел Тихонович обдумывал, куда податься, если разыщет родных. Разумней всего через южноитальянские порты уплыть в Австралию или Латинскую Америку. Но для этого пришлось бы переходить линию фронта. Выдержит ли отец-старик такую дальнюю и рискованную дорогу? Трезвый расчёт исподволь уступал реальности: будь что будет, долг его, казачьего офицера, — до конца разделить участь единоверцев и братьев...

Из Виллаха до Толмеццо Павел Тихонович добрался электричкой, маловагонной, но бойкой, с пересадкой в Карниа, на первой итальянской станции. Легко разыскал штаб Доманова. Он коренился в двухэтажном здании, в конце прилегающей к нему площади. Радостно занялся дух при виде коновязи, у которой теснились подсёдланные лошади, казаков, снующих конвойцев и офицеров.

Дежурный по штабу, довольно молодой заносчивый сотник, выслушав прибывшего, пробежал глазами направление из штаба Казачьего Резерва, которое не произвело на него никакого впечатления, хотя там стояла подпись Шкуро.

— Походный атаман занят. Вряд ли примет в ближайшие дни, — непочтительно к чину войскового старшины, сквозь зубы пробубнил штабник, в котором Павел Тихонович угадал по произношению подсоветского. — Может, начштаба согласится.

— Я не девка, чтобы мне давали согласие! — завёлся Шаганов, повышая голос. — Сейчас же доложите!

Сотник прижмурил сталистые глазки, уходя, бросил:

— Вы не очень тут... Я свою функцию несу, а вы орёте...

Соломахин, на днях сменивший на должности начальника штаба Стаханова, был знаком Павлу Тихоновичу и принял без проволочки. Несколько грузноватый, в чёрной черкеске (как у Шкуро), контрастирующей с сединой волос и усов, генерал обнял и по-православному троекратно поцеловался с желанным гостем. Коротко вспомянули эмигрантское житьё-бытьё. И без обиняков войсковой старшина рассказал, почему очутился в Стане. Соломахин слушал внимательно, но в его глазах проскальзывало некое отрешённо-грустноватое выражение, как у человека, уже знающего, о чём идёт речь.

— Мне этот случай известен, — подтвердил он догадку посетителя. — Кто-то из командированных офицеров растрезвонил. Дело, мой друг, серьёзное. Особенно если учесть, что Доманов в милости у эсэсовского командования. Знаешь что... Направлю я тебя в юнкерское училище! Ребята там наши, в основном эмигранты. По тебе служба. А здесь оставаться, на виду у походного атамана, думаю, нет резона.

— Мой долг, Михаил Карпович, выполнять приказы.

— Ты опытный вояка. Есть что передать молодёжи. Юнкерское училище я собирал с нуля, два месяца был его начальником. Да и Вилла Сантина, где оно дислоцировано, неподалёку. Теперь им командует полковник Медынский. Нужен толковый заместитель.

— Я предпочёл бы служить в боевой части, в полку, — признался Павел Тихонович, косясь на затрещавший телефон на столе. Из разговора начштаба с неизвестным абонентом, он понял, что задержан немецкий майор, сбежавший с фронта. Генерал приказал связаться с немецким комендантом Толмеццо и передать дезертира в его распоряжение.

— Воевать есть кому, — жёстче заговорил Соломахин. — Гораздо важней привить будущим офицерам уважение к традициям, заронить в их души святое отношение к казачеству.

— Я готов служить. Правда, есть просьба. Помочь разыскать родных.

— Поможем, — кивнул генерал, вздыхая. — Ты был в дороге и, наверно, не ведаешь, что Науменко вышел из ГУКВ? Примкнул к РОА Власова. Мне, его бывшему соратнику-кубанцу, это непонятно.

— Опять раскол, — заметил Павел Тихонович, уловив потемневший взгляд начштаба. — А кто ещё переметнулся к сталинскому любимцу?

— Увы, многие. Казачьи генералы Абрамов, Балабин, Бородин, Голубинцев, Морозов, Поляков. Донской зарубежный атаман Татаркин, астраханский — Ляхов. Знаешь, почему возник раскол? Немцы потеряли интерес к Краснову. Им нужно пушечное мясо! Поэтому они активно сотрудничают с Власовым, начавшим формирование армии и создающим своё управление казачье. Вот наши генералы — былые белогвардейцы! — и передались большевику, надеясь получить высокие должности. Иного объяснения нет! Паннвицу присвоено звание группенфюрера СС, он разворачивает дивизию в корпус и, несомненно, сторонник Власова. У них один хозяин — Гиммлер. А нам трудней! Приходится полагаться на собственные силы и возможности...

На везение Шаганова, в штабе оказался адъютант юнкерского училища. Он представился: подъесаул Полушкин. И с первого взгляда Павлу Тихоновичу пришёлся по душе этот молодой рассудительный офицер, который помог и чемодан донести до повозки, и уступил место рядом с казаком-кучером.

Необычно накалистое для начала марта солнце сияло над Альпами. Шоссе влеклось на запад, вдоль которого, ревя и пенясь, летела с гор взбаламученная Тальяменто. Уже настала пора таяния снегов, и поток играючи нёс мелкий коряжник, лесной сухолом. Встречные лучи заставляли щуриться, смотреть по сторонам. Справа тянулась каменная скальная громада, а по левую руку уступом уходил вниз берег, расступалась неширокая равнина. Мягкая бирюза неба, фиолетовый зубчатый горизонт по ущелью, малахитово-яркий блеск трав вдали, скученные домики селений под красной черепицей — вся горная панорама воспринималась с ощущением некой законченности, гармонии, точно бы пейзаж староитальянского мастера. Павел Тихонович, прогоняя сонливость, на подъёмах спрыгивал с повозки, шорохливо ступал по щебёнке обочины. Солнышко припекало, а воздух высокогорья слоился, окатывая лицо то ласковым ветерком, то ледниковым дыханием. Возница, узколицый, рослый донец, в тёмно-зелёной авиационной шинели, но с погонами урядника, после продолжительного молчания спытал:

— Дозвольте обратиться! Вы никак из самого Берлина?

— Да.

— Вы вот с господином подъесаулом зараз толковали... Скоро ли замирение выйдет?

— Какое замиренье? — удивился Павел Тихонович, поворачиваясь к уряднику, щурившему бутылочно-светлые глаза.

Тот встряхнулся, вильнул взглядом:

— Да шла промеж казаков балачка, что Гитлер с мериканцами задружбовал и договор обтяпал. Чтоб, значится, вдвох на Сталина налечь!

— Большевистская ложь! — резко ответил войсковой старшина и сменил интонацию. — Бред кобылий... Кстати... Почему плохо за лошадью следишь? Зимнюю шерсть не вычесал. На переднюю ногу засекает.

— Не уследил. Есть такой грех, — повинился казак и вздохнул. — По камням подковы сбиваются враз! Ночью едешь, ажник искры летят! А почему кострецы торчат — малокормица, господин войсковой старшина. Абы чем питаем...

Подъесаул спрыгнул вслед за Павлом Тихоновичем, пошёл рядом по длинному пологому подъёму к мосту, нависающему над рекой. Пересиливая стук колёс и лошадиных копыт, громко сказал:

— Осенью, когда прибыли сюда, все мосты от Толмеццо до Вилла Сантины были партизанами уничтожены. Пришлось восстанавливать. Из Вуи к месту дислокации училища шли маршем. Настилы свежестругаными досками пахли. Потом, в ноябре, их «москито» разрушили. Снова построили...

Павел Тихонович сочувствующе выслушал адъютанта, отмечая его аккуратность: сапоги отливали, шинель подогнана, пуговицы на ней начищены, на фуражке — ни соринки. Был приятен и внешне. Круглолиц, с крупными карими глазами. В нём безошибочно угадывался человек, выросший в эмиграции.

— Одним терцам тут привычно! — обернувшись, невзначай сообщил угрюмый возница. — А другим не ндравится! Даже поговорку придумали: тараканы по щелям, а мы — по ущельям.

Офицеры, помолчав, приотстали. Полушкин подождал, пока спутник закурит, спросил:

— Вы знакомы с Тимофеем Ивановичем?

— А почему вас это интересует?

— Так, знаете ли, к слову.

— Да. Но отнюдь не соратник Доманова.

— Я также! Между нами, людьми эмиграции, и подсоветскими — некая грань. Можно сказать, чужинка. Пусть я мальчиком покинул Россию, но, как и вы, чту ту, старую, императорскую державу! А большинство подсоветских прежде молились Ленину, терпели сталинское рабство. И прозрели, когда их освободили немцы. Разве можно полагаться на перебежчиков?

— По молодости, подъесаул, вы чересчур категоричны, — улыбнулся Павел Тихонович, почувствовав своего единомышленника. — Вот, скажем, Власов — это первостатейный иуда! Большевик-оборотень. А простые станичники? Нас объединяют кровные узы. У нас общие цели.

— Доманов так не думает, — с мрачной иронией возразил адъютант. — В Стане его культ. Мы в училище уже дважды устраивали парады в его честь!

— Парады?

— Первый раз, когда наградили Железным крестом, а затем — в день присвоения немецкого генеральского звания. Потеха! Представляете, нашил генеральские погоны на китель с петлицами полковника. Атаманский дружок, группенфюрер Глобочник, косился на него, как на идиота...

— Это не потеха, подъесаул, а позор! — заключил Павел Тихонович, увидев на возвышенности, на краю долины, краснокрыший городок, в центре которого поднимались остроконечные башенки католического собора. Разговор сбился. И уже у самой окраины Полушкин пояснил, что Вилла Сантина западней Толмеццо вёрст на семь, здесь впадает в Тальяменто другая горная речка, Дегано. На горе, до неба заступившей всю северную сторону, подъесаул показал рукой деревушку Ляцко, видную с дороги. А с юга охватывала городок речная долина, шоссе, уходящее к Ампеццо и Энемондо, отвилком сворачивая на северо-запад, к Оваро.

Переехали мост, предъявили документы казакам-постовым и потянули вверх по центральной улице. В каменной теснине домов было жарко, громче грохотала повозка. Двухэтажное здание на краю площади и примыкающее к нему строение с двориком и оказались пристанищем-казармой, учебной частью и штабом юнкерского училища. Увидев идущего курсанта в бескозырке, Павел Тихонович вздрогнул: он очень напоминал его брата Степана в юности...

Полковник Медынский, в защитном кителе с золотыми погонами артиллериста и фуражке, выделяющейся чёрным околышем и кокардой (как у царского офицера), с жёстким волевым лицом, встретил приветливо. Назначил войскового старшину заместителем по гарнизону и дежурным офицером училища. Вскоре же, на совещании-летучке, Шаганова представили офицерскому составу. С командиром второй сотни, войсковым старшиной Джалюком, командиром полубатареи Полухиным и курсовым офицером Серёжниковым он уже встречался на эмигрантских и военных перепутьях. Настороженность вызвал лишь командир первой сотни есаул Шувалов, бывший майор-орденоносец Красной армии.

На вечернюю поверку Павел Тихонович явился вместе с офицерами. Дивные краски горного заката, необычайно раннее цветение абрикосов, гомонящая площадь, на которой юнкера были построены повзводно, знакомые армейские запахи — шинельного сукна, ваксы, кожаной амуниции — возбуждали, трогали сердце. У юнкеров форма была единая: шинели с нарукавными нашивками, указывающими на принадлежность к войску, и синие бескозырки с красными околышами. Родными, до боли близкими были лица парней, точно свалились с плеч долгие-долгие годы и он оказался на улице своей станицы!

Раскатисто прозвучали команды. Офицеры подходили к начальнику училища, печатая шаг, рапортовали. И каждый раз Медынский, не качнувшись, отточенным жестом брал под козырёк. Павел Тихонович обводил взглядом училищный плац, смотрел то на Медынского, то на стоящего за ним священника, отца Николая, то на юнкеров, — и не мог унять спазма в горле, невыразимо-сладкой радости! Именно этой сопричастности так не хватало ему в последние месяцы...

— На молитву шапки долой! — зычно разнёсся по всему плацу приказ, и три сотни рук смахивают бескозырки, офицеры срывают фуражки, заученно держа их на уровне груди.

— «Отче наш! Иже еси на небесех! Да святится имя Твоё...» — чётко, нараспев возглашал отец Николай, крестясь, взмахивая широким рукавом рясы.

Молясь со всеми, Павел Тихонович негаданно подумал, что Бог не случайно привёл его сюда. Может быть, здесь, с молодёжью, как-то уймётся тоска, незабываемое, — что так и не довелось быть отцом... И вновь слова молитвы чудесно волнуют, наполняя душу трепетом!

— Накройсь! Смир-рно! Господа офицеры! Гимн!

Духовой оркестр берёт во всю мощь! Офицеры и юнкера вскидывают руки, замирают. И дружно поют по очереди войсковые гимны — донской и кубанский. Павел Тихонович не вытирал слёз, слыша могучий хор, наблюдая, как вдохновенно выводят святую для него мелодию ясноглазые парни, будущие казачьи офицеры...