За ночь песок отсырел, нахолонул, и на лесном малоезжем просёлке чётко печатались следы колёс, шин, шипастых подков. Сосны-вековуши, стиснувшие дорогу, источали упоительный дух смолы. Их верхушки врезались в небесную высь, а нижние ветви, будто под крыльями, удерживали сумрачные пряди тумана. На просеках, пронизанный утренними лучами, он клубился, прятался за стволы, уползал в дебри, откуда пахло болотиной. А над светлой дорогой — встречь казачьей походной колонне — веяло хвойным настоем, грибной сыростью и медвянью сенокосных трав.

Атаман Павлов, не щадя своей рослой рыжей кобылы, уносился вперёд, мчал вдоль сосняков. Охранники, напомнив, что партизаны минируют дорогу, покорно и молча сопровождали его. В эту поездку Павел Тихонович вызвался, надеясь поговорить с атаманом наедине. В Новогрудке его окружали и немцы, и штабники, и бесконечные посетители. Полки, рассредоточенные по округе, уже бились с партизанами. Почему-то в последние дни, в середине июня, диверсии «лесных братьев» участились. Походный атаман, получив известие о прибытии казачьего эшелона на станцию Лесная, отправился с конной сотней навстречу. В маршрут, намеченный Домановым, Сергей Васильевич внёс коррективы, решив посетить попутные казачьи деревни.

Первый привал сделали утром в селе, отписанном кубанцам. Длинноусый сотник, с шельмоватыми глазками, в линялой черкеске, замерший впереди отряда самооборонцев, оказался атаманом станицы. Строевым шагом он подошёл к походному атаману и представился.

— Как размещены? Чем занимаетесь? — козырнув, стал расспрашивать Павлов, невесёлый и чем-то озадаченный. — Перепись провели?

Сотник напрягал голос, оговаривался, чрезмерно волнуясь:

— С расселением, господин походный атаман, трудновато. Люди подъезжают. Собираются из разных мест. У меня большинство — из станицы Уманской. А строевиков — нерясно! Вынуждены мы, это самое... Добровольным порядком привлекать на службу женский пол. На заставах они дежурят исключительно с мужьями. Ничего такого там не позволяю...

К пятистенной избе в центре села, отведённой для управы, на встречу с походным атаманом пришли не только казаки, но и бабы. Офицеры группы сопровождения: Силкин, Лукьянченко, адъютант Богачёв, Шаганов, — оживлённо восприняли новшество Харченко, заулыбались.

— Ну и сколько ж из них уже забрюхатело? — пискливо пропел Доманов. — Ты, милейший, понимаешь, что творишь?

— Так точно, господин еса... войсковой старшина! — с заминкой отозвался станичный атаман, заметив, что начштаба повышен в звании. — Пробовал стариков. Неможно! Либо просыпают, либо по малой нужде бедствуют. В дозоре наблюдать надо, а не ширинку лапать... А по стрельбе бабы не хуже иных казаков, господин походный атаман! Все проходили в школах военное дело, имеют значки «Ворошиловский стрелок». Извиняйте за такое слово...

— Часто нападают на вас? — задал вопрос неулыбчивый Павлов.

— Так точно! Кажин день либо уже по-тёмному. Имею потери. Двое убито. Одного ранили, а ещё одного подростка партизаны в полон взяли. Извиняюсь! Ранетых тоже двое.

В разговор с местным атаманом вступил Лукьянченко, окружной кубанский атаман. Выяснилось, что и с провиантом в селе неладно, что нет фельдшера. Белорусы варят самогонку и спаивают казаков. На этой почве у кубанцев стычки с полицейскими. Не лучше обстояли дела с вооружением отряда самообороны. Павлов слушал, похлопывая стеком по сапогу, устало горбясь. После слов станичного атамана, что воевать нечем, он громко обратился:

— Тимофей Иванович! Штаб контролирует отряды самообороны?

— Конечно, конечно! Это атаман такой! Кто хотел — подал заявки и вооружился.

— Виноват, господин походный атаман! За карабинами и личным оружием, пистолетом, я в Новогрудок ездил четыре дня. Только на очередь поставили. Я в штаб обращался. Господин Доманов выгнал, — смутился сотник, отводя глаза.

— Свои дела решай сам! — разгневался начштаба. — Негоже попрошайкой быть! Нет оружия — у партизан забери.

Павлов пообещал помочь. Сотня, окончив у реки водопой, садилась на коней. Подвели отдохнувших лошадей к офицерам. Колонна выравнивалась. Вдоль неё метнулся вперёд головной дозор. Павлов поправил кобуру на широком ремне, оглянулся:

— Что ещё?

— Общая напасть! Денно и нощно всей станицей мучаемся. Комар заел! Стаи с болот налетают. Хуже бонбардировщиков! Все в волдырях, как обваренные. Особливо детишки. Спасу нет! Скот бесится, с насторбученными хвостами сигает. Нет ли отравы какой? Либо, мне подсказали, мазей? Непривычные мы...

По дороге, уже после полудня, к есаулу Шаганову примчался вестовой и передал просьбу «батьки». Павел пришпорил свою тёмно-серую машистую лошадь, догнал головной дозор, ища походного атамана. К удивлению, Сергей Васильевич без всякой охраны стоял под берёзой, на краю цветущего луга. Его разнузданная рыжая лошадь шла попаски, косясь на хозяина понятливым глазом. Атаман, завидев приятеля, призывно махнул рукой. И Павел Тихонович, осадив кобылицу, съехал с дороги. Спешился.

— Слышал последние новости? — встретил атаман вопросом, опираясь спиной о белый шелковистый ствол. — Англо-американцы высадились в Нормандии и расширяют плацдарм. Второй фронт всё-таки открыли. И Сталин, видимо, готовит удар на минском направлении. Подтягивает силы. Мюллера срочно вызвали в штаб группы армий.

— Да. Знаю. Затянется война, — невесело усмехнулся Павел Тихонович, отстегнув с одной стороны мундштук уздечки и отпуская подпругу. — А что Гилле? Спрашивал у него?

Тёмно-серая полукровка жадно припала к густой мураве. Сергей Васильевич кивнул на поваленный ствол в тени, прихрамывая, первым подошёл и уселся.

— Как немцам верить? Говорит, что нет причин для тревоги. Только идиот пошлёт танки на болота... Знаешь, Павел Тихонович, нагорело на сердце! И откровенно скажу, что мы здесь долго не проживём. Красные наращивают мощь. Постоянные авианалёты. Да и бойцов у них в несколько раз больше... Представляешь, чего стоило мне собрать казаков и беженцев, расселить, обеспечить провиантом. А сколько усилий затрачено на формирование полков? Только выступили на задание и — что же? Не с партизанами воевать, а с регулярной Красной армией? В случае её прорыва это вполне возможно.

— Немцы перебросят Стан на запад. Гитлер против использования добровольческих сил на советском фронте.

— Опять сниматься, опять в скитания? Куда теперь? Со мной жена и дочь. Гляжу, как они мучаются, и думаю: стоило ли с немцами кашу заваривать? Мы поднялись ради казачьей идеи! Для меня, как и для тебя, конечно, главным было возрождение Дона. Тогда немцы прочно держались на Кавказе. Всё рухнуло! Приходится попросту выживать. Носить немецкие погоны. Не то вышло, чего хотели. Теперь у меня одна забота: беречь и казаков, и беженцев.

— Можно и я скажу напрямик?

— Валяй!

— Ты как конь зашоренный! Оглянись вокруг. Кто с тобой. Первый иуда — Доманов. Тайком подгадит и — за спины других. С Радтке якшается. Поганая у твоего начштаба душонка! Они тебя, слепец, с атаманского трона спихнут, а казаков погубят!

— Не кипятись. Лучше ответь. Пойдёшь моим заместителем по боевой части?

— Хоть сейчас!

Где-то на окрайке луга, в светлолиственном ольховом подбое леса, цокнул и зашёлся трелью соловей. Ему откликнулся другой. Спустя минуту оба настороженно смолкли.

— Поздно поют. Сегодня уже семнадцатое июня, а не унимаются, — простодушно сказал Павлов и прищурился на проезжающих мимо в походной колонне. — Доманов показал себя в боях. Вывел казаков из окружения. Сообразительный. Хотя... Войсковым старшиной сделал без особого желания. Не по должности был чин.

— А я другое знаю. Твой дружок в бой казаков не водил. Сзади наблюдал, в бинокль. Разве нет ему замены?

— Пока нет. Вообще, вы, берлинцы, слишком досужие. Во все дыры лезете. Ну, пополнили офицерскими кадрами. Прислали эмигрантов. Спасибо. А поучать нечего! Сами разберёмся. Мюллер и Химпель помогают. Я опираюсь на них. А эсэсовец, группенфюрер фон Готтберг, требует от меня загнать все полки в глубь лесов, перевести на бивачную службу. Каков подлец!

— Наш маршрут согласован с немцами? — осведомился Павел Тихонович, вслед за атаманом поднимаясь и подходя к своей лошади.

Сергей Васильевич ничего не ответил.

До села Городище, конечного пункта маршрута, оставалось вёрст восемь, когда колонна в предзакатье приблизилась к деревеньке Омневичи. Справа от дороги высились сосны с позолоченными верхушками, слева примыкали луговины и поля. Большак, пролегая по деревенской улице, вёл на восток, к лесному перевалу. Передовой дозор — хорунжий Крысин и два казака — умчались вперёд. Проехав околицу, за ними вдогон пустились атаман Павлов и его адъютант, подъесаул Богачёв, темноволосый удалец. Группа сопровождения также наддала, лишь почему-то приотстал Доманов. Полукровка пронесла Павла Тихоновича мимо казачьих рядов, запылённых, усталых, сонно качающихся в сёдлах. Дорога и жаркий день сморили.

Дозорные, поднявшись по склону, скрылись из виду. И вдруг из-за перевала взмыли две белые ракеты! Павел Тихонович не сомневался, что из колонны дадут опознавательный сигнал, но за перевалом затрещали автоматы! Атаман, услышав пальбу, увёл лошадь с дороги на пыльную обочину. Павел Тихонович чётко расслышал его приказ:

— Дать сигнальные ракеты!

— Ракетница у моего рассыльного, — с отчаянием ответил Богачёв.

Охранники закрыли Павлова и стали готовить оружие к бою. Но атаман их остановил. Между тем стрельба усилилась. Павлов по-прежнему оставался на лошади, что-то говоря вестовому. Очевидно, куда-то направлял. Павел Тихонович остро ощутил опасность происходящего. Благо колонна была на подходе. Он оглянулся и оцепенел: Доманов развернул её обратно, отводя к деревне. Скрывался, а не спешил на выручку. Атаман в ловушке! Ему ничего не оставалось, как под градом пуль возвращаться к околице.

Угадав намерение атамана, Павел Тихонович пустил лошадь наперерез, чтобы прикрыть его собой, сузить сектор обстрела. Над головой зыкнули пули. Но он гнал кобылицу, неотрывно следя за Павловым, прикидывая, где безопасная зона. Рыжее половодье заката топило лес. Только ели в тени лазурились хвоей. А напротив белостволья берёз, пластаясь в бешеном намёте, лучом летела атаманская лошадь!

Не более ста саженей отделяли Павлова от взволнованных офицеров и казаков. Оставаться на месте, ждать им приказал Доманов, который в эту минуту выглядывал из-за штабного грузовика. У Павла Тихоновича отлегло с души: повезло, выкрутились. А взгляд отрешённо фиксировал: атаман, пружинящий в низкой посадке, вдруг качнулся вперёд и стал клониться вправо, безжизненно роняя повод. Ещё мгновение его держали стремена — и обмякшее тело на скаку скользнуло наземь! Рыжая лошадь, потеряв всадника, резко замедлила ход. Остановилась. И, повернув голову назад, почуяв кровь, взвилась на дыбы, заржала заливисто и щемяще!

Павел Тихонович подскочил одним из первых. Атаман был мёртв. На побледневшем лице, между дугой левой скулы и носом, из пулевого отверстия точилась багровая струйка. Обнажённая голова Сергея Васильевича, запрокинувшись набок, приютно покоилась на кустиках шалфея, издали похожих на осколки вечернего белорусского неба.

Через два дня есаул Шаганов явился к Науменко, старшему по званию и должностному положению в Стане. Выглядел Вячеслав Григорьевич крайне удручённым. Он по-приятельски принял эксперта Восточного министерства, но не сразу уловил, к чему тот клонит.

— Вы обвиняете во всём Доманова? — подивился кубанский атаман, глубоко морща лоб. — Абсурд! В гибели Павлова, прежде всего виновен он сам. Я спрашивал его накануне: немцы предупреждены? Маршрут с ними согласован? Он это подтвердил.

— Потому что так доложил ему Доманов. А в действительности начштаба этого не сделал.

— Допустим. Почему же атаман, будучи полковником, лихачил, не соблюдал осторожности? Вместо того чтобы находиться в авангарде колонны, следовал за головным дозором.

— Вы правы. Однако трагедии бы не случилось, если б начштаба не забыл... преступно не забыл подготовить сигнальщика! Не были брошены ракеты, и полицейская застава открыла огонь. Погиб головной дозор. И атаман! Адъютант Богачёв также вёл себя странно. Ракетницу он передал рассыльному, зная, что на лесной дороге возможны стычки не только с партизанами, но и с полицейскими. У казаков, увы, до сих пор нет единой формы.

— Подъесаул и его жена арестованы. Доманов склонен разделить версию контрразведки, что в Сергея Васильевича выстрелил адъютант, находясь от него слева. По свежим следам я поручил полковнику Головко опросить свидетелей. Вы также все видели своими глазами! Абсолютно объективно установлено, что сразила походного атамана шальная пуля, выпущенная из засады полицейских.

— Свои соображения я письменно изложил и передал Заболотному. Аналогичный рапорт отправил Химпелю. И продолжаю настаивать, что погиб атаман из-за преступной халатности Доманова. А может, и по тайному сговору!

— Вы забываетесь, есаул! — Науменко зарумянел, напряг голос. — Знайте, что Пётр Николаевич Краснов согласился со мной и назначил новым походным атаманом полковника Доманова! Да! Не удивляйтесь. Тимофей Иванович понижен в офицерском звании.

Павел Тихонович дёрнул головой, точно от пощёчины. Прошла минута, прежде чем он, ошеломлённый новостью, смог говорить:

— Походного атамана, согласно вековым традициям, выбирают. Павлов был избран... Впрочем, я не имею права обсуждать приказы. Разрешите идти?

— Да. Вы свободны. И не пристало вам, опытному человеку, впадать в крайности. Жизнь нас всех рассудит!

— Пока это делает смерть... Честь имею! — пристально глянул Павел Тихонович на хитрое сплетение морщинок вокруг рта, уловил настороженно-затаённый взгляд атамана, без сомнения, исполняющего чью-то волю.

Павел Тихонович остановился в захолустном переулке. Обожженно ныла душа. Вдали, на холме маячили руины старинного замка. С едкой горечью подумал: все планы, желания, надежды обратились в руины. Жизнь утратила смысл. Подчиняться Доманову? Этому оборотню и негодяю? Поступиться честью? Рука легла на кобуру, коснулась рукояти парабеллума. Мысли, становясь разгорячёнными, озлобленно-бессвязными, пьянили! В нём всё мучительней полыхала необъяснимая до слёз обида, гнев, копилось отчаяние безысходности. Не стало атамана Павлова, казачьего вождя. Теперь подлец командует всеми казачьими силами... Ему, Шаганову, рядом места нет...

Павел Тихонович достал пистолет, снял с предохранителя.

— Дядя!

Он испуганно обернулся и увидел возле ног белоголового мальчонку, его протянутую чумазую руку. Нос карапуза шелушился, щёки загорело коричневели. Попрошайке было, пожалуй, лет шесть-семь. Но глядел он исподлобья своими, как лен, голубыми глазятами по-взрослому.

Павел Тихонович с досадой вложил пистолет в кобуру, поискал мелочь в карманах. Ничего не нашлось. В портмоне были одни крупные купюры. Пока возился, Павел Тихонович несколько раз взглядывал на маленького белоруса. Он был ужасающе худ, немыт, наверняка голоден. На вопрос, где родители, только пожал остренькими плечами. В довершение всего, оказался тёзкой — Павлушкой.

По дороге на базар мальчуган рассказал, как они с сестрой Леськой пошли в лес по грибы, заплутали, а когда вернулись, то увидели лишь догорающие хаты и побитых людей. Вдвоём убежали к тётке, в город, где и живут сейчас.

Павел Тихонович впервые в жизни покупал подарки ребёнку. Сначала приобрёл у спекулянта сандалики на пряжке и летнюю панаму. Затем, расщедрившись, тут же выбрал матроску и штанишки. Приодев и переобув Павлушку, повёл к продуктовому ряду. С голоду тот, не отрываясь, выглушил глечик молока. Один за другим слопал семь пончиков! И, насытившись, всё же не отказался от большого пряника-лошадки. На прощание получил кулёк с колотым сахаром и карманный ножичек. И невдомёк было пострелёнку с не гаснущей от радости улыбкой, что большим обязан ему, случайно или по воле свыше оказавшемуся рядом, этот похожий на сказочного героя русский дяденька в немецкой форме.

На следующее утро есаул Шаганов был тяжело ранен в стычке с партизанами. По этапам эвакуации его доставили в госпиталь в Краков.