Поздняя любовь, затмив всё другое, выхватив из коловерти войны, не смогла, однако, сполна завладеть Павлом Тихоновичем. Он ощущал себя счастливым только рядом с Марьяной. Ему нравилось покупать ей подарки, всячески баловать, болтать о чём угодно, подолгу хмелеть в объятиях. Лейтенант вермахта Шаганов, прикомандированный к штабу Добровольческих сил в Париже, спешил со службы домой, поднимался по истёртым ступеням лестницы на мансарду, полнясь радостью и тревогой: всё ли в порядке, ждёт ли любимая?

Он был слишком опытен и немолод, чтобы наивно верить в бесконечность этого счастья. Сейчас оно светилось полным накалом, и ни к чему гадать о дальнейшей судьбе. Он — любил! И без сожаления прощался с прежней холостяцкой волей, гулевой жизнью, изобилующей встречами и мимолётными романами. Он нашёл женщину, с которой ему было лучше, интересней, чем с другими.

И Марьяна, молодая и своевольная, в полноте своего женского всевластия редко оглядывалась назад, жила настоящим. Но в дневные часы одиночества, когда бродила по окрестностям Монмартра, ныряла в магазины, ожидала прихода Павла, — обжигающе проносились в памяти недавние беды. В недосягаемой дали остался Ростов, где жили её муж-инвалид, родители, взявшие к себе сынишку. О нём она думала и скучала постоянно. Ощущение своего ребёнка, доброго и рассудительного мальчугана, не меркло! И от мысли, что она, она бросила его, захватывало дух. И осуждала себя с болезненной прямотой: бесстыдница, беглая мамаша, ушибленная любовью... Но трезвела, снова подчинялась своей страсти! Ведь только чудо могло соединить их с Павлом в разворошённой Европе, помочь вновь отыскать друг друга. Впрочем, и в эшелоне, везущем казачьи семьи во Францию на оборонные работы, и во время скитаний по дороге из Нанта в Париж она твёрдо верила, что в управлении по делам русских беженцев подскажут, где его найти. Один из чиновников, старый волокита, проникся к ней участием, неделю морочил голову, обещая узнать адрес «жениха». А затем как бы случайно завёз её к себе на квартирку. Попытка возобладать кончилась печально — норовистая красотка выбила два качающихся резца. Больше в управление она не показывалась. Только оставила письмо. И в полной безысходности приютилась в ночлежке при русской церкви Александра Невского. Здесь, под православными крестами, и нашёл её Павел...

В сиреневых сумерках мазками пламенели, матово серебрились цветы фигурных куртин. В уличных кафешках они благоухали у самых столиков. И ароматы гиацинтов, петуний, тюльпанов головокружительно мешались с текучими красками вечера, — небо меркло в золотисто-пепельном закате, очертания домов и крыш, размытые сумраком, сливались в нечто ирреальное, феерическое; по этому праздничному миру гуляли люди — в маняще белых платьях женщины, излучающие запахи духов и пудры, мужчины в военной форме, шаткие старики; готические шпили прокалывали темнеющий шёлк низкого — над Сеной — неба, оставляя звёздные узоры. И даже отзвуки и шум большого города не нарушали дивной хаотичности вечера.

Сена радужно искрилась от фонарей. Волны зыбились, как на картине Моне. Шорох прибоя вскипал вдоль гранитных берегов, у причала изредка стучали, сталкиваясь, лодки.

С парапета, напротив Нотр-Дам и острова Ситэ, расходились последние букинисты, увозя в больших колясках собрания книг. Один из них, в надвинутой шляпе, подбоченясь, стоял возле своей двухколёсной тачки и ждал, пока покупатель, листающий старый фолиант, наконец примет решение. Докучливый книголюб был не стар, принаряжен в опрятный и отутюженный костюм кофейного оттенка. Берет, заломленный набок, придавал некую артистическую внешность этому парижанину с красивым профилем, подстриженной бородкой. Точно опомнившись, он достал из кармана пиджака бумажник, расплатился. Павел и Марьяна шли вдоль набережной навстречу ему, разговаривая. И книголюб невольно поднял голову.

— Здравствуйте! — удивлённо воскликнула Марьяна, останавливаясь. — Вот так встреча! И я здесь! А это — мой муж. Он при штабе Добровольческих войск.

— Добрейший вечер! — по-старинному, с поклоном поздоровался знакомый, прищуривая светлые наблюдательные глаза. — Если не ошибаюсь, с вами, мадам, мы по-соседски в Ростове пили чай? На Малом проспекте, в доме шестьдесят один? И зовут вас Марьяной. Как толстовскую героиню.

— Да! Я вас сразу узнала. Жаль, что дочь ваша оказалась в эвакуации, — вздохнула Марьяна и шепнула Павлу: Это Сургучев, писатель.

— Хотел забрать Клавдию с внучкой в Париж. Не удалось. А в Ставрополь прорвался. Навестил родные могилы. Увы, город уже не тот. Казанский собор разрушен. Воронцовскую рощу на треть вырубили. Один бульвар не тронули...

— Что это вы купили, если не секрет? — указала Марьяна на зажатый под мышкой том.

— Редчайшее издание Библии! Начало девятнадцатого столетия. Вот такую же наверняка читали Пушкин и Гоголь. Я по натуре — старовер. Исповедую прошлые ценности — и духовные и божеские. И нахожу в этом удовлетворение и просто радость. Мы, эмигранты, люди закалённые. И по-прежнему мысленно живём в былой России, говорим и пишем на её языке. Вы, господин офицер, также первой эмигрантской волны?

— Разумеется. Но я предпочитаю не мысленно жить в России, а бороться с большевиками. Заодно и жену себе там подобрал, на Дону!

— Весьма похвально, — с усмешкой отозвался Сургучев. — Однако не могу согласиться с вами. Соединяет и разводит людей нечто высшее. Во всём воля Божья... Ну, не стану задерживать. Желаю вам любви!

Они разошлись.

Ночь захватила в саду Тюильри. Уединились на лавке возле овального озерка. В темноте покрякивала утка. Рядом цвёл жасмин. Небо мутнело в неясных отсветах. Марьяна положила руку на плечо Павла, ощутив тёплую ткань его рубашки, спросила, точно довершила ход своих думок:

— А что будет дальше?

— В каком смысле? — сквозь зевок, не сразу откликнулся он. — Ты о чём?

— Конечно, о нас.

— Мы будем вместе.

— Зачем врёшь? Получишь приказ — и улетишь. Ты живёшь ради казачества. Хоть я и казачка по отцу, а не пойму, что тебя влечёт к этому сброду!

— Прекрати!

— Я скиталась с ними по Украине. Добрых и порядочных мало. Одни куркули и хапуги. С кем ты хочешь? С ними — возродить Донскую республику?

Павел вдруг заливисто засмеялся, обнял Марьяну, ничего не ответил. Издали, с площади Конкорд, доносилась духовая музыка. Очевидно, маршировал и развлекал зевак немецкий оркестр.

— А почему ты не женился в молодости? Гулял напропалую? — сменила Марьяна тему разговора. — Признавайся.

Он вдохнул чистоплотный, особенный запах её кожи, волос, платья, поцеловал в шелковистую заломившуюся прядь, остро ощутив это мгновение слитности душ, невыразимой близости.

— Писатель твой прав, — не без иронии сказал Павел. — Не сводил Бог. А с тобой — свёл. Поздновато. Усы и те седеют.

— И пускай! Меньше будут женщины засматриваться. Ненавижу баб, с кем ты... — Марьяна отстранилась, съязвила: — Твой полк бабий!

Она вскочила, не оглядываясь, пошла по аллее туда, где гремели марши. Павел покладисто поплёлся следом. Он не узнавал себя. И был вполне счастлив...

На Елисейских Полях доцветали каштаны. Одно из деревьев нависало над открытым кафе. Фонарь выхватывал из тьмы ветви, среди лапчатых листьев — фарфоровые ёлочки соцветий. Их тончайший аромат неизъяснимо волновал. Павел заказал водки, а Марьяне — красного вина. Гарсон предложил, и они выбрали изысканный салат из креветок, тёртого сыра и ломтиков ананаса, приправленный восточным соусом. Марьяна быстро опьянела, стала дурачиться.

— Забудь, что ты есаул! А? Улыбнись, миленький.

— Стараюсь. Разве не заметно?

— Не-а! Угрюмый, как колдун. Слушай... А ведь у меня нет паспорта. Немцы могут арестовать и бросить в концлагерь.

— Справки из беженского управления пока достаточно. Паспорт я тебе выхлопочу. Но бесцельно болтаться по городу не стоит!

— У-у-У! Какой ты командир! Я тебе не лошадь. Как ты ответил Сургучеву? «И жену себе подобрал...» Меня это обидело.

— Неудачно пошутил. Меня раздражают такие люди, как этот писатель. Чему радуется? Тому, что купил никому не нужную Библию. Какая разница, кто обучался по ней, Пушкин или дьячок?

— А ты Сургучева читал?

— И не собираюсь читать! Я занят ужином, — бросил Павел и разом опрокинул водку в рот.

— А я читала! Он — замечательный писатель, не уступающий Куприну, Шмелёву. Мой дед — газетчик. С детства любила рыться в его библиотеке. Как ты можешь оскорблять русского писателя?

Павел искоса, с недоумением посмотрел на Марьяну, подавил вспыхнувшее недоброе:

— Успокойся! Вот Бунин, тот другой. В прошлом году я оказался у него в гостях. Твёрдый духом. Правда, не любит казачества.

Марьяна взяла в руку бокал с мерцающим тёмно-бордовым вином, покачала его, забавляясь игрой бликов. Тоскующие большие глаза в опуши ресниц тоже влажно мерцали, становясь всё глубже и отрешённей. И вдруг испуганно вскинула голову:

— Как кровь! Боже, мне не по себе! Что-то случится... Моя прабабка была станичной гадалкой. И мне это передалось... Господи, спаси нас! — она быстро перекрестилась и попросила Павла: — И ты тоже!

— Сегодня тебя постоянно заносит! — оборвал он, доставая портсигар и подаренную атаманом Павловым серебряную зажигалку.

— Перекрестись. Беда близко! — твердила Марьяна.

— Чтобы стать посмешищем вот у этих... жрущих парижан? Оставь блажь! Нам пора. — Павел закурил, встал. Прихоти Марьяны начинали сердить.

Она допила бордо. И, неуверенно качнувшись на каблуках, сделала шаг, упрекнула с жалкой улыбкой:

— Я просила. А ты не послушал!

По дороге домой, на опустевших улицах вблизи Гранд опера, на станции метро «Кадетт», Марьяна молча плакала. Павел сначала ухмылялся, затем стал увещевать, что дурное надо гнать прочь. Не вспоминать о нём, чтобы не накликать. Она изредка кивала и прижималась к его плечу.

А на квартире уже ожидал секретный конверт, доставленный из штаба. Доктор Химпель, известив, что генерал Пётр Краснов в связи с ослабевшим здоровьем находится в отпуске, приказывал явиться в Берлин для срочной командировки.

И мелькнула ночь — короткая, точно скроенная из отдельных эпизодов, волнующих то силой сладострастия и нежностью, то предчувствием зловещего, непоправимого. Марьяна звала и звала его к себе, не жалея искусанных, опухших губ, и в молодом неистовстве не могла избыть безоглядного, негаснущего желания — перед разлукой. Павел также был горяч, отзывчив...

В одном купе с ним ехала до Франкфурта вдова майора с умненьким русоволосым сыном-отроком. Недавнее горе, траурная косынка делали тучную фрау отчуждённо-печальной, замкнутой. Но, выяснив, что попутчик — офицер вермахта, она не преминула рассказать о муже, героически погибшем в Африке. В довершение всего показала его фотографию. И формой крупного подбородка, и глазами, и срезом лба он был разительно схож с сынишкой. Павел сказал об этом вдове, и та с печалью сообщила, что даже родинки у них рассеяны одинаково. «Хороша работа!» — подивился Павел.

И до самого Берлина, оставшись в купе один, смятенно раздумывал, что в любой миг может погибнуть, бесследно исчезнуть, не оставив детей. Они с Марьяной хотели ребёнка. И странно, что в любовной обоюдной горячке — будто кто наколдовал! — не могли зачать. Он тоскующе смотрел в окно, на поля и разрушенные бомбардировками дома вдоль железной дороги, а сам представлял себя: то гуляющим за руку со своим сыном-карапузом, то поучающим его, подросшего, говорящим с ним о казачестве, родной земле, славе предков. И этот мечтательный сумбур был невыразимо интересен, нов, приятен...