Яков узнал о награждении медалью «За отвагу» в корпусном госпитале, где лечился после ранения под сельцом Топильно. Пуля навылет пробила правое лёгкое. Совершенно случайно, по Божьей милости, вблизи оказалась санитарная машина, доставившая его по этапу эвакуации в хирургическое отделение.

На провед приехал взводный, лейтенант Лепетухин, передавший эту приятную новость. Боевая награда высекла искру надежды: может, сняли ярлык сына предателя? Шаганов, дивя врачей, быстро шёл на поправку, и апрельским днём, озарённым солнцем и улыбкой медсестрички, выдавшей справку о выздоровлении, с ощущением освобождённости, молодых сил направился в госпитальный гараж, надеясь с попуткой добраться до расположения своего 37-го полка. Там уже толкались два бойца, тоже прошедшие медкомиссию и направляющиеся в свои подразделения, — молодой армянин Жорик и солидный Иван Иванович, наверняка коновод, шинель которого неизбывно источала запах лошадиного пота. Они прилепились к старшему сержанту, и Якову поневоле пришлось принять над ними старшинство.

Полуторка, в которую разрешил сесть командир автовзвода, заехала за врачом. Ладный, молодцеватый шофёр-солдат сбегал в здание госпиталя, доложил о прибытии и, вернувшись, стал тряпкой протирать сиденье, дверцу, ветровое стекло. Яков, подойдя к борту, свесил голову:

— Коня чистишь?

— Ага. Гулимовская поедет. Придирчивая — спасу нет.

— Регина Ильинична? Она же оперировала меня! — воскликнул Яков. — С того света вытащила. Всю жизнь буду её благодарить...

— Хирург от Бога, правильно ты говоришь, — подтвердил хлопотавший водитель, выпрямляясь и одёргивая свободной рукой гимнастёрку. — Только чересчур строга. От неё всем попадает.

— На то она науку превзошла, — отозвался Иван Иванович, поучительно поводя корявым указательным пальцем. — Нашему брату послабление исделай — на голову сядет. В узде держать надо!

Регина Ильинична, сияя чёрным глянцем волос, большеглазая, в приталенной шинели, подошла к машине, обманчиво приветлива и красива. Открыв дверцу и поставив в ноги санитарную сумку, укоризненно спросила:

— Почему ручка залапана? Сколько раз повторять? Ты возишь раненых, а инфекция передаётся с грязью. Мы лечим, а ты калечишь?

— Виноват, товарищ гвардии капитан. Сейчас я быстро её...

— Поехали! Да быстрей!

Как назло, мотор завёлся не сразу, и коновод, приваливаясь к переднему борту, хохотнул, обращаясь к Якову:

— Наверно, даёт жару такому шофёру! Красивеющая бабочка. По такой мужики сохнут.

По Молдавии полновластно гуляла весна. Миловало солнышко лозы виноградников. На горках и холмах зеленела, лоснилась каракулевая трава. Дорога врезалась в чернь пашен, пронизывала сёла, затопленные сугробами цветущих деревьев. Молдаване в национальных одеждах, свитках, кунтушах, встречая машину с красным крестом, приветно махали руками. Немало их было и на базарчиках, возле ремонтируемых строений, на огородах, где круторогие буйволы таскали сеялки. Облик сёл был своеобразен и мил, нежно задевали души казаков волны сирени, напоминающей о родине...

Мирную тишину вдруг раскололи отголоски канонады. Приближались к фронту, грохочущему на северо-западе. И невольно ворохнулась в душе Якова тревога.

Жорик ёрзал на доске, укреплённой между бортами, засматривался на миловидных девушек. Наконец, возбуждённо глядя то на Якова, то на престарелого казака, застрочил:

— Верите, у меня подружка была — с ума сойти! Познакомился на танцах, в клубе на Первой линии. Родители её на Ростсельмаше работали, хорошо получали. Смотрю: шикарно одета, подошёл. Хочу её, и всё! Уговаривал — не даёт, да. Мороженое-пироженое покупал, да. В кино на Садовой водил. Брыкается, упрямая! А папа мой — сапожный мастер. Лучший во всём Ростове, а может, и в стране. Я прошу: папа, прими заказ, моей девушке нужны белые-пребелые туфельки. Он говорит: сам делай! Месяц учусь, второй. Сколько можно, да? Сшил туфельки лаковые — повеселеешь от вида! А моя девушка...

— Никак отдалась? — шевельнул усами Иван Иваныч, приклонившийся к рассказчику.

— Замуж вышла! Нашла жениха, пока я специальность получал! — захохотал белозубый Жорик, с пробивающимися над губой усиками, по-юношески прямой, даже после ранения не утративший интереса к жизни.

Шоссе поднялось на гору. Впереди открылась долина с виноградниками и разбросанными домами, за которой тянулась горная гряда. А в глубине долины, куда вела дорога, заблестела река. Коновод почему-то стал пристально и тревожно осматриваться. Когда же его немолодые глаза заметили речную излуку, охнул, с изумлением вымолвил:

— Мать честна! Это самое место... Поверишь, а? Точнёхонько воевали здеся! Наш 12-й Донской полк на прорыв вели. А австрияки газу надули, напустили на нас. В шашнадцатом годе было...

— Немцы газы на французах испытывали, — уличающе бросил Жорик. — Неправду говорите, да.

— Мне, паренёк, нет надобности брехать. За это деньги не плотют. Вот тамочки, по краю лога, и были наши позиции. Должно, ещё ямы от окопов. А удирали сюда, по садам. Многие тогда потравились!.. Я, ребяты, уже на третьей войне. Надоело. Думал, после ранения спишут. Домой закартило. Ан нет. Снова к лошадкам. Видать, большой недочёт в полку.

У зарослей сирени шофёр остановил машину, выжидая, пока пассажиры справят нужду. Возвращаясь, они увидели в руке Регины Ильиничны, стоящей у открытой дверцы, двурогую ветку с пышными, точно закипающими, пирамидками соцветий. Время от времени врач окунала в них лицо и, вдыхая, замирала, восхищённо улыбалась.

— Сразу видать: казачка! Сирень-милушку, как дитя, кохаете, — прочувствованно заметил Иван Иваныч, любуясь непостижимо привлекательной женщиной.

— Ошибаетесь. С казаками связана только профессией, — шутливо пояснила Регина Ильинична, взглянув на Якова. — Я из Ставрополя. Как дела, Шаганов?

— Отлично!

— Не форсите. На первых порах бегайте меньше. Ходьбой разрабатывайте лёгкие.

— Разрешите обратиться! А Фаина... У вас есть дочка? — сбивчиво спросил Яков, вдруг вспомнив, что военврач носит такую же фамилию.

— Да, её зовут Фаиной, — подтвердила военврач, меняясь в лице. — Вы знакомы?

— Очень даже хорошо! Она жила у нас, в хуторе. Вместе мы были и в партизанской группе. Она жену мою спасла! Лидию на поселение отправили. А Фаина её случайно увидела на вокзале.

— Верно, верно... Она писала. Так это вы — тот самый Яков? Лучше не придумаешь. Объявился... Мой пациент!

— А где же сейчас Фаина? В Москве? Можно её адрес?

Регина Ильинична, улыбаясь, вздохнула:

— Моя непоседа неизвестно где, в какой-то странной командировке. Жду ответа третий месяц... О судьбе мужа узнала. Он погиб под Ростовом. В сорок втором. А мы с ней надеялись на чудо... Хотите, покажу фотографию Фаиночки? — предложила Регина Ильинична и взяла с сиденья полевую сумку, вынула блокнот.

Яков на мгновенье смешался, увидев Фаину в гимнастёрке: изменившуюся, с отверделыми чертами лица, с волевым взглядом. Пожалуй, она покрасивела, но как-то грубоватоотчужденно. Возвращая фотографию, Яков признался:

— За год преобразилась.

— Нахлебалась горя. Нет, в письмах она всё та же — романтичная и чистая. Мечтательница...

Километров через семь, на подъёмнике, полуторка заглохла. Сквозь дорожную дрёму Яков слышал, как шофёр вылез, стал возиться в моторе. Затем, вероятно отвечая на вопрос военврача, неуверенно сообщил:

— Бензин кончился.

— Почему кончился? — становясь на подножку, гневно глянула Регина Ильинична.

— Да старшина... Я полный бак просил! А он говорит: тебе хватит до места.

Яков, прикорнувший у борта, быстро встал на ноги. Поднялись и спутники. Регина Ильинична, оглянувшись на них, спрыгнула на землю:

— Мне ждать некогда! В медсанбате — тяжелораненые. Они, наоборот, ждут!

«Опель-адмирал» вынырнул из-за холма, когда Гулимовская в сопровождении казаков вышла на дорогу. Автомобиль-красавец, предназначаемый прежде для генералов вермахта, сверкая чёрным лаком, летел прямо навстречу. Военврач, не сходя с колеи, подняла руку. Лихой шоферюга ударил по тормозам, осадил своего «коня» в метре от стоящей, не шелохнувшейся женщины! Непредвиденная остановка и случайные люди, несомненно, встревожили выскочившего майора. Вскинув пистолет, щеголеватый блондин окликнул:

— В чём дело?!

— Я — хирург госпиталя двести восемьдесят четыре. Направляюсь в медсанбат для экстренных операций. А шофёр израсходовал горючее...

— Вы что, мадам, ослепли? Не видите, чья машина? — проговорил, задыхаясь от негодования, охранник. — Прочь с дороги!

Кто сидел рядом с шофёром, рассмотреть было мудрено. Только кубаночка серого курпея да наполовину утопленное в шарф лицо виднелись из-за высокого капота. Слушая перепалку, неведомый пассажир задвигался. Неспешно оттолкнул свою дверцу и вылез. И в этом человечке в кителе с генеральскими погонами, сверкающими орденами, казаки потрясённо узнали Селиванова. Комкор протянул Регине Ильиничне руку. Она, чуть смутившись, подала свою узкую ладонь.

— Если не ошибаюсь, Регина Ильинична? Самая симпатичная женщина в корпусе? — прищурившись, глухим весёлым голосом уточнил генерал.

— Так точно! Гвардии капитан медицинской службы Гулимовская. Мы едем...

— Я слышал. Не надо... Зоя, — обернулся комкор к бравому водителю, вылезшему на зов. — До Калараша близко. Там в танковой мастерской заправишься. Поделись с доктором.

Помолчав, понаблюдав, как неунывающий Зиновий Бурков сцеживает в ведро нерадивого водителя бензин, Селиванов вновь повернулся к военврачу:

— Я вас с Кизляра помню. И Нину Исааковну Грабовскую, и Соломона Иосифовича Берковича, и Чварона... Я посылал казаков в бой. А вы их с того света возвращали. Зимой в кошарах, при «летучих мышах», в полутьме оперировали. Спасибо великое! Жалею, что врачей мало награждал. Награждал, но — мало!

— Ещё успеете, Алексей Гордеевич. Раненых хватает, — грустно сказала Регина Ильинична. Намётанным взглядом она отметила, как похудел, постарел комкор за последние полгода. На обтянутых скулах пламенел чахоточный румянец.

— Увы. Сдал корпус Горшкову. Принудили лечиться. Вот, в Крым Зоя везёт. В путешествие по чеховским местам, — не без раздражения сыронизировал Селиванов. — Не нужен... Впрочем, я и сам понимаю. Здоровье стало ни к чёрту! Немолод. Одно хорошо: сохранил корпус, довёл до границы.

Комкор закашлялся, выхватил из кармана галифе носовой платок. А когда отнял его от лица и скомкал, на белой ткани багровели крапины крови.

— Хайям по этому поводу верно сказал:

— Вы поправитесь, товарищ генерал. В Крыму станет легче, — подбодрила Регина Ильинична, выдерживая его растроганный, прощающийся взгляд.

Проехали недалеко.

Перестрелка на краю деревушки заставила шофёра санитарной машины свернуть с дороги. К ним подбежал ефрейтор с автоматом и объяснил, что квартирьеры наткнулись на двух скрывающихся в крайней хате немцев. Дорога под постоянным обстрелом. Регина Ильинична, взбешённая новым препятствием, сама пошла к командиру спецотряда. Её сопровождал Яков. Старший лейтенант, хмуролицый богатырь, военврачу наотрез отказал:

— Нет! Не пропущу, пока не подавим огневую точку.

— Почему же вы не атакуете? Их двое, а вас целый взвод.

— Бойцов жалею. Подвезут пушку. И одним выстрелом наведём порядок, — объяснил смершевец, поглядывая вдаль, откуда должна была показаться артиллерийская упряжка.

Плачущая здесь, в глухом садике, молдаванка не сразу вызвала интерес. Потерянно мотая головой с растрёпанными волосами, худенькая женщина глядела через улицу, на хату, стены которой чернели, изрешеченные пулями. Нетрудно было догадаться, что это хозяйка. Она подбежала к военврачу.

— Товарэш! Пермитецимь сэ трек! — затянула жалобно, обращаясь к Регине Ильиничне. — Дар аичь... Дар аичь... Дудуе! Бэецашуле![60]

И, точно по ступеням лестницы, провела по воздуху рукой, что-то показывая.

— Не пойму, о чём она просит? — обратилась Регина Ильинична к закурившему командиру.

— Какая разница? Ну, дети у неё там.

— И вы собираетесь пушкой... навести порядок?

Смершевец посмотрел свысока, отчеканил:

— Прошу мне не мешать! Здесь я командую! А вы... лечите! И не лезьте, куда не просят! И вообще... Ожидайте у машины!

Регина Ильинична слушала, бледнея.

— Я старше вас по званию. Не смейте повышать голос! Вы — советский офицер. И, вероятно, коммунист. Палить из пушки по детям?

Яков окинул взглядом улицу, дорогу и понял, что обогнуть этот отрезок невозможно, — шоссе тянулось вдоль берега Прута, стеснённое цепью холмов. Старший лейтенант, скрипнув портупеей, демонстративно повернулся широкой спиной, побрёл к кустам смородины, тонко благоухающей на солнцепёке. Немцы для острастки дали очередь. Мать, отирая лицо ладонями, заметалась по истоптанной земле. И вдруг, упав на колени, лопоча, подползла к офицеру...

— Шаганов! Принесите мою сумку, — приказала Регина Ильинична, расстёгивая шинель. В её движениях, в выражении лица, в голосе проступали раздражение и решимость.

Яков торопливо пошёл к полуторке, остановленной метрах в двухстах. «Вот уж упрямая! Загорелось ей, — неодобрительно думал Яков. — Командир прав. Разок бабахнуть — и фрицы присмиреют».

Для чего Гулимовской понадобилась сумка, Яков понял лишь тогда, когда она достала халат и надела его поверх гимнастёрки. Халат хирургический, под горло. Доктор привычно одёрнула плечи, затянула поясок. И молча, взяв белую шапочку в руку, двинулась к злополучной хате.

Закат золотил землю, стены хат, идущую в халате женщину. Яков бросился следом, но Регина Ильинична, услышав шаги, обернулась:

— Назад! Я сама... Нужно вывести детей.

Старший лейтенант, отогнав молдаванку, встретил Якова окриком:

— Ты знаешь эту капитаншу? Она нормальная?

— Она — врач, — вырвалось у того, смешавшегося от волнения и растерянности. Никто бы, пожалуй, не смог сейчас остановить своевольницу, рискующую по-женски безрассудно и дерзко!

Немцы, вероятно, также растерялись. К ним в полный рост приближалась доктор, женщина удивительной красоты, помахивая своей медицинской шапочкой. Они молчали. И с каждым шагом парламентёрши воздух точно цепенел, плотнело вокруг пространство.

— Nicht schissen! — выкрикнула она требовательно, остановившись напротив узкооконной хаты, перед которой отсверкивали на земле осколки стёкол. — Ich bitte die Kinder lassen[61].

Копилась, звеняще стыла тишина. Послышалось Якову, как гудели пчёлы в цветущих ветках груш.

— Ich bitte sie kapitulieren. Ich garantiere Ihnen das Leben[62].

Голос Регины Ильиничны разбился о порушенную стену. И Яков, и бойцы, замершие с автоматами, и даже их надменный командир со сжатыми губами ощущали, как гнетуще тянется время, и следили всё напряжённей.

Спустя минуты три из хаты выбежал мальчишка, а за ним — подстриженная девушка-подросток. Насмерть испуганные, онемевшие, они выкрались на улицу и рванули наутёк, не обращая внимания на зов матери. Регина Ильинична проводила их взглядом и повторила настойчивей:

— Danke! Ich bitte noch einmal sie kapitulieren![63]

И возвращалась она несуетно, лёгкой поступью, — горделивая, уверенная, с ясным лицом, точно после удачной операции. Яков отмеривал взглядом оставшиеся до крайних деревьев метры, в сердцах ругая доктора за медлительность и некую вызывающую беспечность. Старший лейтенант, не выдержав, пошёл ей навстречу... Короткая очередь рассекла тишь! Пуля звонисто врезалась в ствол груши. Регина Ильинична шла прямо. И Яков подумал, что в неё не попали. Но тут же на высокой груди, всё ярче краснея, — точно раскаляясь! — проступило пятно крови. Раненая качнулась. Приседая, вытянула руку, чтобы не удариться о землю. Прилегла. Умерла мгновенно...

Ожесточённая атака смершевцев вспыхнула и завершилась молниеносно. Никого из них даже не царапнуло. Двух иссечённых очередями эсэсовцев оттащили на берег Прута.

Командир спецотряда, мрачный как туча, приказал престарелому коноводу сопровождать погибшую. Перед тем как полуторка, развернувшись, поколесила обратно, Якову удалось взять из сумки Регины Ильиничны ту самую фотокарточку, которую уже держал в руках. Она пригрелась в кармане его гимнастёрки. И до места расположения части, до румынского городка Баташаны, куда довезли догнавшие обозники, Яков думал о превратностях жизни, непостижимой её жестокости. Как же можно объяснить, что мать Фаины оказалась хирургом, вылечившим его? Он казнил себя за нерешительность, что не удержал, не остановил дорогого человека — свою спасительницу — хотя бы силой! И никак не мог свыкнуться с мыслью, что на планете больше нет, нет этой женщины, готовой жертвовать собой ради других, — своенравной, прекрасной, с глазами иконной богини...