Исполняющий обязанности командира 37-го полка Ниделевич, в недавно надетых погонах капитана, непривычно торчащих на плечах, выслушал доклад казака, слегка улыбаясь.

— Ну, расскажи подробней, как дело было. Почему не поставил в известность своего командира? А если бы в плен попал?

— Да ничего особенного, товарищ капитан. Решил догнать патруль. Их трое было. Полз за ними до блиндажа. Уже замерзать стал, когда, гляжу, вышел за ограждение толстяк, видно, по нужде. Только распоясался — я подбежал, автомат в спину и повёл...

— С голым задом? — засмеялся чернобровый красавец Ниделевич и оглянулся на офицеров, находившихся на полковом командном пункте.

— Никак нет. Он на ходу штаны застегнул. А вот через реку... Чуть фельдфебель не утонул! Он, оказалось, плавать не умеет, а габариты... Наши приняли за немцев, тоже стали стрелять...

— Слушай, за что лейтенант Кузнецов на тебя зуб точит? Еле убедил не привлекать тебя к дисциплинарной ответственности. Правда, что... ну, с отцом?

— Да. Случайно...

— А ты не оправдывайся! Что есть, то есть. Всё равно бы предатель не ушёл от расплаты... Значит, так. Парень ты, гляжу, отчаянный. К тому же бывший партизан. Перевожу тебя во взвод охраны штаба. Лейтенант Байков оповещён. Найди его и доложи.

— Есть, товарищ капитан.

В тот же час Яков перебрался в штабную землянку, где размещались охранники. Старшина Писаренко, отменный усач, похожий на Будённого, определил новичку место на нарах и проводил к коновязи, приказав впредь следить за содержанием офицерских лошадей и особенно командирской трёхлетки Мальвы.

С первого взгляда Якову стало понятно, что разномастный косячок лошадей, хотя и находился при штабе, не отличался ухоженностью. Коновод, седочубый ополченец дед Варфоломей, обрадовался помощнику и не преминул тут же пожаловаться:

— На всю конюшню один-одинёшенек. Всех, кто моложе, — в окопы. Вот какая оказия! А туточко ишо и силов кот наплакал. При моём возрасте. Ни соли, ни мяска, ни чесночку. Хлебца и то по трошки дают. Сморился вконец!

— Дороги протряхнут — снабжение наладится, — подбодрил Яков бледного и заметно отощавшего старика. — Держись, дед! Зато рыбы вдосталь! На Севере одной рыбой питаются. И ничего, ещё и детей рожают.

— А ты откеда знаешь?

— В школе изучали. А у нас, в Азовском море, рыбы не меньше.

— Не-ет, паренёк. Без соли рыба — не рыба! Обрыдла, спасу нет. Ажник в кишках шурухтит, ноить. А ты ишо молодой, кровя... фунциклируют, — ввернул лукавоглазый бородач перенятое у кого-то словечко. — А моя абы-абы текёт. Не сегодня-завтра вовзят застыня.

— Гм. А сколько ж тебе лет, дедушка? — поддержал Яков шутника. — На вид — не больше двадцати.

— Ажник меньше! На той неделе ишо титьку сосал, — нашёлся ополченец, исподволь наблюдавший за тем, как Яков щёткой охаживает бока гнедого дончака, вопреки своему норову покорно стоящего у коновязи. — Энто гривач штабного начальника. Прокуда! А тобе слухая... Умеешь, умеешь с ими ладить...

И эти слова бывалого коновода были дороже Якову любой командирской похвалы.

Совместное совещание командования 5-го Донского казачьего кавкорпуса и 2-го гвардейского мехкорпуса было назначено в полдень, на наблюдательном пункте, вблизи села Ряженого, откуда открывалось правобережье и — за Миусом — господствующая высота 101,0. Лейтенант Байков, командир охраны штаба и ординарец Ниделевича, взял с собой в поездку сержанта Упорова и Якова, опасаясь стычки с вражескими диверсантами, время от времени засылаемыми в тылы красноармейцев. Снова по размокшей, неприютной степи волоклись космы тумана. Только к середине дня их развеял ветер и посветлело.

Обоих бойцов отрядили в оцепление вдоль холма, на котором и находился НП. Кроме Якова и его сослуживца, охрану несли солдаты из других подразделений. За рекой, на невысоких пегих буграх, где таились дзоты, было непривычно тихо. Молчали и наши. И это тревожное затишье могло оборваться в любой миг...

Яков ещё издалека заметил, как в разлёте лога показались две легковушки и кавалькада корпусного начальства. Конники спешились и поднялись на наблюдательный пункт, где их ожидали приехавшие ранее на совещание командиры полков.

Упоров, служивший давно при штабе, окликнул Якова, спросил:

— Хошь, командиров покажу? Все туточки.

— А ну!

— Вот тот, с краю, круглоголовый, с ноздрями широкими, — полковник Лев, всей артиллерией в корпусе заправляет. Хитрован, но настоящий командир! Пробивной, одним словом... От него слева — коренастый, темноглазый, казак на загляденье, — Привалов Никифор Иванович. Начальник политотдела. Гражданскую войну прошёл. И теперь сто боёв принял, отступал до Кавказа, пока сюда назначили. Я с ним в ногайских бурунах не раз встречался. Ума — палата, храбрый невозможно, а душой — большой человек. Сказано, наш брат, донской казак. Он Хопёрского округа, с хутора Рябовского. Я и племяша его знаю — Антона Казьмина. Моя жинка с тех мест. Образованнейший командир! И притом — острослов...

— А тот, что в высокой папахе?

— А это и есть начштаба корпуса Дуткин.

— А Селиванов?

— Рядом с Приваловым. В самой середине. В заломленной папахе и с тростью в руке. Вылитый Суворов! И росточком не вышел, могуты нет, а генерал всем генералам! В сутки, знаю от верного человека, спит не больше трёх часов. А завсегда на ногах, по корпусу носится со своим шофёром Зоей, то есть Зиновием. По фамилии Бурков... Видишь, трость завсегда при генерале. Смолоду кавалерист, привык. Говорят, десять языков знает. В Персии жил. Не человек — история!

— Генерала Горшкова я узнал, — отозвался Яков. — Стройный, совсем ещё молодой наш комдив.

— А командир 12-й дивизии Григорович за ним. Узколицый, с густючими бровями. Этот зря не улыбнётся...

Между тем комкор Селиванов и начальник политотдела отделились от свиты и по боковому ответвлению сошли до полухолма, приблизились к Якову настолько, что он разглядел синеватый цвет глаз легендарного генерала. Селиванов, хотя и был невысок, всем своим видом, осанкой, жестами внушал ощущение внутренней силы. В ладном полушубке, в отглаженном галифе с двойными красными лампасами, в том, как была надета папаха, угадывалось особое щегольство, присущее старым кавалерийским офицерам. Привалов был пошире, мощней. Смуглолицый комкор — живей, стремительней. Он остановился на склоне, поднёс к глазам бинокль, висевший на груди. Долго обводил им вражескую сторону, изучал, очевидно, боевые порядки. Привалов ждал, тоже оглядывая правобережье, заложив руки за спину. Ветер трепал полу его длинной шинели.

— Ну, товарищ бригадный комиссар, что делать будем? — спросил Селиванов, опуская бинокль. — Одних орудийных точек больше тридцати насчитал. Да ещё танковые капониры.

— Я видел в стереотрубу. Сплошной цепью. Плюс танки на ходу! В любой момент нас могут атаковать!

— Что предлагаешь?

— Надо ехать, Алексей Гордеевич, в Болыпе-Крепинскую. К Малиновскому. Только он может, как командующий фронтом, отменить приказ Захарова.

— А сначала, при знакомстве, генерал Захаров мне понравился. Правда, несколько грубоват. Объяснимо. Армией командует.

— А мы для него — чужие! Вот он и не жалеет казаков. Вы его не знаете, а я сталкивался. В прошлом году, в январе, под Вязьмой он погнал корпус Белова через Варшавское шоссе. Под ураганным огнём! Обещал нас с Беловым, как командира и комиссара, расстрелять, если не выполним приказ. А в августе, при отступлении, видел, как под Армавиром, на мосту, он бил командира артполка!

— Мы правильно сделали, что в дивизиях создали сводные полки. Фактически только они боеспособны. Сгоряча подставлять людей под пули — не стану! — Селиванов повернул голову и, поймав взгляд Якова, махнул рукой. — Красноармеец! Ко мне!

Не без волнения Яков подбежал, вытянулся.

— Вот что, братец, — приветливо оглядев бравого казака, приказал комкор. — Сбегай к НП. Найди мою машину и скажи Зое, шофёру, чтобы набил трубку табаком и передал с тобой. И зажигалку не забудь! Выполняй...

Яков метнулся вдоль холма, ища глазами за табунком офицерских лошадей автомобиль. Незнакомый боец привлёк внимание младшего лейтенанта с погонами энкавэдиста, он остановил Якова и, узнав, что послан Селивановым, показал чёрный «мерседес», забравшийся на самую верхушку холма. Лихач шофёр, горбоносый красавец с озорными глазами, балагурил в кругу ординарцев. Он тотчас юркнул в свою трофейную, блистающую чёрным лаком машину, принялся там набивать генеральскую трубку с коротким ореховым чубуком. Выбравшись наружу, одёрнул флотский бушлат, кивнул Якову:

— Пошли, казак. Сам отдам. Был у меня случай. Попросил у него трубочку, другую, не эту. Видно, подаренная была. Сделанная под голову чёрта, с рожками. Ну и попал под обстрел. На немецкого лазутчика наткнулся ночью. Возвращаюсь — нет трубки. Думал — пропал! Да, слава богу, Алексей Гордеевич сам её под ногами и нашёл. Обошлось...

Комкор и начальник политотдела вместе с генералом Свиридовым, командующим мехкорпусом, уже находились на наблюдательном пункте. Яков ожидал, пока вездесущий Зоя, улучив момент, передаст трубку генералу.

— Командующий армией Захаров поставил перед нами задачу: взять высоту 101,0. Давайте, товарищи, совет держать, как выполнить приказ, — раздумчиво говорил Селиванов, хмуря брови, тронутые проседью. Он вдруг закашлялся, поднёс ко рту носовой платок.

— С материальной частью у меня проблемы. И рад бы в бой, да не с кем, — откликнулся командующий мехкорпусом, рослый россиянин лет сорока, и рубанул рукой.

— У нас тоже негусто, — ответил генерал Горшков, обводя взглядом сослуживцев. — Однако первым в атаку идти мне. Сколько танков могут поддерживать мою дивизию?

— Всего боеспособных семь машин. Из них три «малютки».

— Вот так мехкорпус! — воскликнул Горшков не без иронии. — У нас по 10—15 казаков в эскадроне, а у вас на весь корпус — отрядик! Войско хоть куда! Как же выполнять приказ?

Командиры только грустно переглянулись.

Совещание продлилось не больше получаса, его прервало появление немецких бомбардировщиков, закаруселивших над позициями казаков.

Капитан Ниделевич, начштаба полка и Байков с охранниками преодолели склон балки, въехали в лесок. Спешились. Здесь располагался соседней полк, и офицеров вскоре обнаружил постовой. Вышедший к ним командир взвода, молоденький лейтенантик, и старшина-старик в полевой казачьей форме старинного покроя пригласили гостей в землянку. Байков оставил бойцов с лошадьми.

Крепко пахло прелыми дубовыми листьями, сыростью и серой взрывов. Мартовский, длинный уже день перевалил за половину — солнечный круг обозначался, проступал сквозь редеющие облака. Чёрные птицы штурмовиков отлетели дальше. И вся прифронтовая полоса снова огласилась сотнями стволов, взрывами, гулом бронемашин.

Яков и Михаил Упоров сидели на комле поваленной груши, на котором уже вкрадчиво краснели, грелись семейки божьх коровок. Невдалеке, на обрывчике балки, приютившей ручей, бледно-лимонной опушью светлели лозняки, — ветерком доносило тончайший аромат клейких почек. С ним мешался дух самосада, лошадиного пота. Передав Якову самокрутку, Упоров всласть затянулся, с улыбкой вспомнил:

— Знаешь новость? Казаченьки из 63-й дивизии за табак выменяли у пехотинцев пушку. И смех и грех! Особисты шороху навели, заставили сорокапятку возвернуть. Селиванов приказал табак и папиросы, что из Ростова прислали, на передовую отдать. Вот браты наши и не поскупились, обзавелись орудием.

Пока вдали, над позициями корпуса, с воем сирен пикировали «Юнкерсы», Яков и Михаил сидели молча, с тревогой прикидывая, какой участок атакован. От голода подводило животы. И появление чубатого, бойкого ефрейтора с котелком у обоих вызвало большой интерес. По всему, казачок препожаловал к ним не просто так. Он хитренько скользнул взглядом, поздоровался и не преминул сразу же похвалить лошадей. Яков подмигнул напарнику, догадавшись, что разговор будет по делу.

— Хороши лошадки, хороши, — повторил ефрейтор, с весёлым блеском в глазах обращаясь к Якову. — Слушай, земляк. Позычь табачку! Невмоготу без курева. Баш на баш.

— Уха, что ли? — неохотно спросил Упоров.

— На говяжьих костях супчик! С горохом. Уважьте, братья казаки!

— У самих кот наплакал, — проворчал несговорчивый Михаил и отвернулся.

— Добавлю по чарке спирту, — упрямо уговаривал парень, поставив котелок к ногам бойцов. — Не жадничайте! Мы же одними пулями крещены...

От котелка исходил чудесный мясной запах. Михаил наконец дрогнул. Достал из кармана шинели кисет. Стал развязывать. Не поднимая своих чёрных глаз, бросил:

— Бумаги не жди!

— С этим нужды нет. Насобирали немецких листовок.

— А если попадётесь политруку? Или смершевцу?

— Им не до нас! Вот зараз на показательный расстрел предателей поведут. Захватили той ночью. Оба казаки, из пластунов. Я от командира взвода слышал. Зачитают перед строем приказ и — на распыл!

Яков тоже отсыпал свою долю в жестяную коробку из-под зубного порошка, в которой запасливый ефрейтор хранил курево, и вслед за Михаилом достал из вещмешка ложку. Как скоро проситель завладел табаком, щедрость его поубавилась. Он лишь скупо налил спирту в подставленные кружки и, несмотря на увещевания, убрал фляжку.

— А ещё нас стыдил, шельмец! — не сдержался Михаил.

— Не прогневайтесь, самому мало, — отшутился ефрейтор и ушёл, пообещав вернуться за котелком позже.

Супец, видимо стряпанный для офицеров, хлебали медленно, сберегая кусочками сухарей каждую каплю. Но долго услаждаться не пришлось. Вскоре по тропе, ведущей из чащи, быстрым шагом прошёл эскадрон красноармейцев. Они миновали поляну, свернули к балке. Чуть погодя по той же дорожке конвойные вывели двух распоясанных пленников. На них были немецкие мышастые штаны с алыми лампасами и обычные красноармейские гимнастёрки. Ступая босыми ногами по холодной земле, растолчённой с прелой листвой, невольники смотрели куда-то вперёд, и в расширенных глазах стыл ужас, не позволявший замечать и чувствовать происходящее. Очевидно, они знали или догадывались, что отмеряют последние шаги. Широкоплечий станичник с чёрным кольцеватым чубом шёл твёрдо, с презрительной ухмылкой. За ним еле плёлся молодой красивый усач. На заросших щетиной щеках, в подглазьях расплывчато синели кровоподтёки. Левой рукой он придерживал безжизненно повисшую, вероятно сломанную, сабельную руку. Те, кто избивали казака, знали в этом толк...

Яков вскочил, с захолонувшим сердцем узнав Филиппа Ковшарова. Он был от него всего шагах в двадцати, друг детства и дальний родственник. И не давая себе отчёта, Яков приблизился к идущим, замер у самой дорожки. Конвойные настороженно скрестили взгляды, их командир, лейтенант Смерша, черноокий кавказец, отогнал Якова прочь. Но и Филипп заметил его! И, как показалось Якову, встрепенулся. То ли мелькнула надежда на помощь близкого человека, то ли подумалось, что не канет безвестно, сообщит Яшка его матери.

— Эх, братцы! — срывисто заголосил Филипп, оборачиваясь к конвойным. — Зря мы из хутора отступили! И тётка Полина и дед Тихон, и Анна...

— Молчать! Шевелись, сволочуга! — гаркнул рослый широкоскулый солдат, взбадривая предателя нагайкой.

Филипп застонал, согнулся и через силу побежал, мелькая пятками, к которым пристыли рыжие истлевающие листья...

Спустя день пришло неожиданное письмо из Ключевского, помеченное штемпелем военной цензуры. Яков со страхом взглянул на незнакомый почерк. Рывком развернул жёлтый лист из амбарной книги, исписанный простым карандашом.

«Уважаемый сосед Яков Степанович!

Отвечаю на два твоих письма, какие забрала, но не читала. Стесняюсь раскрывать.

Уже месяц, как нас освободили! И мы не можем нарадоваться. А для тебя новости не слишком хорошие. Ещё в декабре отца твоего, Степана Тихоновича, лиходеи перестрели в степу и сразили насмерть пулей. Мать и дед Тишка на подводе уехали из хутора. Был слух, что попали под бомбёжку. Семёна Шевякина убило, а про твоих родичей никто не знает.

Как прогнали немцев, прибыли офицеры НКВД и арестовали врагов народа. Лидия находится в Шахтах. А она в тягостях, и неизвестно что будет.

Курень ваш мы замкнули, а ставни забили. Двух кур, тёлочку и сына Фёдора я взяла к себе, как обещала Лиде. А собаку хожу кормить. Федя за матерью жалкует и потому исть плохо. День-деньской с ребятами по буграм бардажает. А я за него переживаю, не дай бог, подорвётся на мине. Такие случаи бывают. Нуда Федя — пацанчик умный, мы с ним ладим!

Как ты там, Яков Степанович? Скоро ли фрицев разобьёте и вернётесь домой? Бабы без вас вянут-пропадают!

На шутке и разреши откланяться.

Напишешь письмо на меня — прочту.

С радостным трудовым приветом от всех хуторян, ударница пятилетки Дагаева Тая».

Яков спрятал задрожавшими руками письмишко в нагрудный карман гимнастёрки, неопределённо ответил на вопрос старшины Писаренко, оказавшегося рядом. Он понял всё, о чём Таиса лишь намекнула.

Спазм перехватил горло, мешал дышать. Не подавая вида, Яков отошёл в сторону, сгрёб с окопного бруствера серый улежалый снег. Приложил к воспалённому лбу. Но пламя обиды и боли не унималось в душе — напротив, при мысли о Лидии жгло ещё больней. Сколь мал и бессилен человек перед воцарившейся в этом порушенном мире жестокостью! Жизнь идёт только в одном направлении, и за содеянное тобой рано или поздно воздаётся Богом. Но в том-то и дело, что живёшь большей частью не по своей, а по чужой, греховной воле...