Перед зарей к Шагановым постучались.

Лидия первой вскочила с кровати, вышла из спаленки в зал. Всего одно окно не было закрыто снаружи ставнями, она глянула через тюлевую занавеску во двор. Потревоженная свекровь скрипнула сеткой кровати, оторвала от подушки голову:

— Стучали?

— Женщина какая-то. Не нашенская.

— Носит её шут спозаранку! Выйди.

Лидия натащила юбку, отвела с лица разметавшиеся волосы и босиком зашлёпала в горницу. У двери её перехватил Тихон Маркяныч, выбежавший из своей боковой комнатёнки в кальсонах и нательной рубахе. Заломленная, путаная борода придавала старому казаку вид грозный.

— Ктой-то? Немцы?!

— Тише… — Лидия показала рукой на сынишку, спавшего в сладком забытьи на топчане. — Беженка.

— А-а… Тоды тури её в три шеи! Зараз таких гостей со всех волостей.

На всякий случай он проводил невестку до входной двери. Нащупал у стены припасённый топор.

Близ крыльца ждала, опустив голову, горбоносая девушка в клетчатом платье. В правой руке, повисшей плетью, она держала какой-то диковинный кожаный футлярчик. У ног стояла дерматиновая сумка. Стройная, узколицая, незнакомка глянула щуркими, серовато-зелёными глазами и сбивчиво заговорила:

— Здравствуйте! Извините, что разбудила… Немцы напали на нашу колонну. Танками давили… А до этого самолёты… Попутчицу мою, Граню, осколком… Я из Ворошиловска. Учительница. Вторые сутки в дороге… Надеялась добраться до Сталинграда… Будьте добры, разрешите у вас побыть хотя бы до вечера.

Ёжась от утренней прохлады, Лидия спустилась по ступеням, кивнула: «Проходи», — и неторопливо открыла дверь летницы, закинула на неё цветастую занавеску. Дневная духота из кухни выветрилась через открытую форточку. Пахло тем здоровым, кисловато-ситным духом, какой привычен для казачьих жилищ.

— Ставь торбу вот сюда за печку, мы её не топим. А это что у тебя за штуковина?

— Футляр со скрипкой.

Освободив руки, гостья устало села на табурет у стола. Лидия, ощущая на себе её пристальный взгляд, налила в миску окрошки, отрезала от хлебины ломоть, положила на стол пяток подвяленных краснопёрок.

— На дворе, возле печуры, навесной рукомойник и полотенце. Обмылок на полочке. Умойся с дороги. А я пойду, оденусь и заплетусь, — потеплевшим голосом сказала Лидия. — Не стесняйся. Чем богаты, тем и рады. Тебя как зовут?

— Фаиной.

— Меня Лидой… Гм, надо же… Жулька на тебя ни разу не гавкнула… Соседей не пропустит! А тебя за свою приняла…

Домашние встретили Лидию в курене с недовольными лицами.

— Чо ты с ней распотякиваешь? — набросился Тихон Маркяныч. — Дай харчей и выпроваживай! А то я сам покажу, иде калитка.

— Не шумите. Девчонка совсем… Учителька городская. От танков убежала, а вы… В чём только душа держится! До вечера попросилась.

— Кубыть, откроем приют для побирушек, — не унимался старик. — Чо она из города припёрлась? Жрать надурыку?

— Как вам не совестно, дедушка, — укоризненно покачала Лидия головой, беря с комода приколки и расчёску. — Война её загнала. Горе… Как вам не жалко?

— Жалко у пчёлки! Гони, я тобе гутарю!

— Раз Бог привёл, надо приветить, — заключила свекровь. — Не объисть! Абы вшей не занесла.

— Цыц! Ишо я здеся хозяин! — прикрикнул Тихон Маркяныч. — Вот зараз надену штаны…

— Бога вы, папаша, гневите! — вдруг загорячилась сноха. — А ишо писанию читаете… А ежели Яша, сыночек, либо Степан тоже где-то просятся? А им тоже от ворот поворот? За наш грех? В Библии прописано: «Просящему у тебя дай и от хотящего занять у тебя не отвращайся». А вы?.. Аль запамятовали, как я побиралась в тридцать третьем? А сами по белу свету христарадничали?

Кровно обидевшись на баб, Тихон Маркяныч молча скрылся в своей комнатёнке и лёг на кровать. «Раз такая к мине почитания, то и вы ступайте к едрене-бабушке! — мстительно думал старик. — Замкну рот и гутарить с вами не стану. Нехай всё пропадом пропадает! Вы ишо подкотитеся, ишо попросите чего-либо… Ага, а дулю с маком не жалаете? Ишь, сучки, взяли волю!»

Но многолетняя привычка — сильней пустяшной размолвки. Взгрустнув о Степане и внуке Яшке, Тихон Маркяныч оделся. Перед божницей помолился и чуть оттаял сердцем. Потом тщательно расчесал бороду, усы, пригладил сквозистый ковыльный чуб. И, выходя, заломил набок свою ветхую, заштопанную казачью фуражку.

Растопленная печура, потрескивая кизеками, вскидывала над трубой султан сизого дыма. Тихон Маркяныч подумал, что чадно от него. Но, увидев и на улице такой же понизовый туманец, понял: догорал колхозный амбар.

Полина-обидчица гнала к открытой калитке цыплят с квочкой, поторапливая её за верёвку, привязанную к ноге. Старик, повременив, сошёл с крыльца; под навесом, пристроенным к летнице, принялся мельчить махорку табакорезкой. В открытую дверь слышался разговор.

— Столпотворение на дороге — ужасное, — взволнованно говорила беженка. — Подводы перегружены, машины не останавливаются… Так и двигались мы пешком от самого Ворошиловска. Отдохнём немножко и — дальше. Я в шляпке соломенной была, во время бомбёжки её потеряла… И всё равно от солнца голова кружилась! Жара кошмарная. Пыль несёт… А вчера вечером кто — то вдруг как закричит: «Воздух!» И навстречу нам — взрывы!..

— А мы вчера в погребе прятались, — подхватила Лидия. — Ну, а танки где же напали на колонну?

— Недалеко от вашего хутора! Цепью по хлебному полю мчались! Я шла около лесополосы. А другие, кто был на подводах, с детьми, тем убегать было некуда… Я думала, с ума сойду! До сих пор, смотри, руки дрожат…

— У меня тоже дрожали, — посетовала Лидия. — В январе мобилизовал сельсовет в трудармию. Под Ростовом противотанковую траншею рыла, две недели мёрзлую землю нянчила. В лютую холодину! А нормы, какие были? Неподъёмные. А ну, выбери за смену два с половиной кубометра грунта! А жили в скотском вагончике. Ни согреться, ни помыться. Я думала — амба… Всего норма на мобилизованного — тридцать кубов. Хоть за день покрой, хоть за месяц. Громкие читки газет политрук устраивал. Мол, через траншею немецкие танки не перелезут… Помогла эта траншея?! Такая злость берёт… Мозоли к рукам прикипели, должно, навек. И по-женски там застудилась. Перед месячными так поясницу ломит, хоть криком кричи…

— Ты такая статная, красивая…

— А ломом орудовала, как кобыляка! — горько пошутила Лидия. — Может, приляжешь?

Тихон Маркяныч, увлечённый подслушиванием женской беседы, не уследил, как правнук подкрался сзади.

— Деда! — нетерпеливо позвал Федюнька. — Идём рыбачить.

— Фу, ты! Бесёнок! — вздрогнул старик от неожиданности. — Ступай сам. Некогда. Вон, стекло оконное выбило… Пойду разживаться.

Он скрутил мешок, сунул в карман штанов складной ножик и расторопно зашагал по улице. Вдоль неё висело дымовое облачко, ближе к майдану зерновая гарь стала саднить в горле. В этот ранний час хутор был необычно пуст. Грели душу лишь кочетиные клики, которые, как спички, вспыхивали-гасли в затаившихся подворьях.

К школьному зданию Тихон Маркяныч подобрался из-за церкви. И застал Веретельникова Ваську на месте преступления. Низкорослый, головатый, с руками ниже колен — его ни с кем не спутаешь. Вот и сейчас, распялив свои ручищи, он придерживал одной шибку, а другой, зажавшей отвёртку, отколупывал с рамы замазку.

— Ты чо, гяур, разоряешь? — окликнул старик.

Васька обмер. Повернулся. На небритом, скуластом лице — улыбочка юродивого.

— А чево? Ремонтирую.

— Ты не строй тута комедь! За воровство загонят, иде Макарка телят не пас.

— Хм… Теперя, дед, я не ворую. Чья нонче власть? Ничья. И никто ничем не владает. Коров раздали, а стеклушку…

— Значится, так. Ты мине не застал, я тобе не видал, — заговорщицки, пробормотал Тихон Маркяныч и, убедившись, что соседняя шибка целёхонька, прибавил: — Трошки посторонись. Не один ты у мамки…

Желая, на всякий случай, отвести от себя подозрение, старый казак со стеклиной, спрятанной в мешке, сделал крюк к амбару. Чёрным гробом высился он на пригорке, возле околицы. Закопчённый короб каменных стен рассекли трещины. Над пепельными холмиками курились зловонные дымки. Изредка с резким звуком лопались на жару черепичины.

Над пожарищем, над погребёнными гнёздами метались ласточки. Одна из них чуть не задела Тихона Маркяныча за фуражку. Он испуганно озирнулся и побрёл домой. Литое зерно под ногами было втолочено в толщу пыли. «Сызнова крах жизни, — подумал хуторянин с безутешной тревогой. — Вот тобе и бесхлебица! На еду до весны хватит. А чем сеять? Слезьми?! Эх, мать вашу перетак! Вот вам и «Красная Армия всех сильней»! Иде она, армия? Паршивый пруссак одолел, тышшу вёрст гуляючи прошёл! Да кто ж в том повинный? Сталин али кто?.. Да неужто землица наша такая приманная, ценная? Ох, не приведи Господь доживать в неволе! Царица Небесная, помилуй нас, неразумных и грешных чад твоих!»