В ночь под Крещение — снеговеям наперекор — потянуло кавказским ветром. Мороз сдал. Гривастые косяки тумана разбрелись по степи, споро собрался по-вешнему шалый дождь. Но порывистый южак[37] поддал тяги, забурунил, разрывая облака и оголяя звёздный шлях, и почти в одночасье пожаловала на Дон разгульная сваха — ростепель! Ударила по струнам своей звонкой балалайки — отозвалась по хутору капель; опахнула улицы разлетистой юбкой — пустились деревья в пляс, сбрасывая белые папахи, а с крыш стал сползать обрыхлевший снеговой наслуз; согрела дыханием поля — загомонили ручьи, могуче и нежно поднялся дух истомившейся по материнству казачьей земли.

С рассветом распогодилось. Дымчатым орлиным крылом разметнулась синева, оттеснив вдаль вороха туч, — и празднично воссияло утро, в радужье сосулек и капельного бисера, искрящегося на кончиках ветвей, тихое-претихое, тонко овеянное свежестью примокшего сена во дворах да горчавинкой белоталовой коры. Кочета, уцелевшие при недавнем обходе фельдкоманды, учинили перекличку, довершая иллюзию покоя и безмятежности. И так умиротворяюще славно было под солнышком в этот час, что прихожане, отстояв литургию, не торопились по хатам, теснились на паперти и в церковном дворике, сочувственно слушали друг друга и вздыхали, щурясь на небо и кресты куполов, на майдан, затопленный золотистой лужей. Казалось, весь мир окроплён добротворной водою, обновленно освятился, подвластный Всевышней милости...

Но в предвечерье по топкому большаку в селение казачье вверглась колонна немецких танков, пронизала крайнюю улицу насквозь и устремилась по направлению к Ростову — прочь от фронта. За головной группой следовал авангард танкового полка — разгонисто и неисчислимо. От лязга гусениц омертвел хутор, лишь дрожали стены куреней да стонала земля. До времени стемнело от завесы выхлопных газов. Но и во мгле чудища с пучеглазыми фарами ломились и ломились неведомо куда и по чьей воле...

Догадки хуторян рассеялись уже на следующий день, когда потащились полевые части и конница. Как божилась Торбина Матрёна, у которой останавливались на роздых кавалеристы, лишь один из них был фриц, а другие — доподлинные казаки, даже бранившиеся на свой манер. И якобы толстуха подслушала, как «бывшие наши» костерили и Сталина, и Гитлера и сетовали, что «фронт по швам треснул».

Вскоре обежал хутор Ключевской не менее диковинный слух: будто бы старому Шаганову, пребывавшему на смертном одре, секретный гонец привёз вознаграждение от немецкого генерала за службу убиенного сына Степана и ещё какой-то пакет, чудодейственно исцеливший Тихона Маркяныча. Очевидцем этого выдавал себя дед Дроздик, дескать, гостивший у приятеля поздним вечером, когда явился нарочный. Ему мало кто верил, зная склонность конюха к нелепым выдумкам. Но сосед Шагановых, Матюха Горловцев, подтвердил, что видел, как подъезжал к ним неизвестный всадник, то ли в немецкой, то ли в казачьей форме. Колесом покатились домыслы.

А в действительности было так: прискакавший из Новочеркасска урядник за шиворот вывел деда Дроздика из куреня, не стерпев его пьяного словоблудия, мешавшего разговору с хозяевами. Обиженный конюх, обуреваемый любопытством, подкрался к окну, заглянул и — не поверил глазам! Болящий Тихон, бледный, исхудалый, седой бородой напоминавший библейских старцев, не просто поднялся на ноги, а, пританцовывая, ходил вдоль стола в зыбком освещении керосинки и прижимал к груди тетрадный листок. Полина Васильевна преграждала свёкру путь, пыталась остепенить. Её сноха Лидия сидела за столом, понурив голову. Дюжий казачина в расстёгнутом полушубке, из-под которого поблескивали пуговицы немецкого мундира, взасос угощался из кувшина сливовой брагой, опробованной ранее конюхом. А Тихон Маркяныч, в исподнице и кальсонах, привидением кружил по горнице, и только немощь понудила его передать бумаженцию Лидии, придвинувшейся к лампе. Дроздик метнулся к надворному окну, чтобы расслышать голос чтицы, но поскользнулся на ледяной кочке и животом пробороздил лужину. По дороге домой конюх завернул к Торбихе, выклянчил рюмку самогона. А после, захмелев, ошарашил живущую у него племянницу, балагурку себе под стать, небылицей о несметном богатстве односума.

Спозаранку казаки были оповещены о сборе возле управы. И хотя стариков не приглашали, явились и они. И опять конюх понёс такую околесицу о «Тишкином богачестве», что хуторцы недоверчиво ухмылялись и одёргивали «баландиста». Между тем самого старосту Шевякина вызвали к фельдкоменданту в станицу, и казаки, подождав битый час, наполовину разбрелись. Самые терпеливые и словоохотливые сгрудились во дворе, на солнцегреве.

— Да-a, ребяты, теперича мы Шагановым не чета, — талдычил дед Дроздик, сокрушённо тряся бородёнкой. — Богатеями стали! Тольки золотом человека, как молвится, не окупишь. А ну — сына потерять. Да такого как Степан!

— Не того, кого надо бы, подстерегли, — вздохнул кузнец Стрюковский, клешнятой лапой сдвигая шапку на затылок. — Об нас радел и старался. Заступником был!

— Да и при Стёпке дюже не кохались! — перебил угрюмый и тощий, лисовину в масть, Прокопий Колядов. — Как ни ряди, а немчуре служил. При моём инвалидском здоровье за единое словцо заарестовали, а он хочь бы пальцем шевельнул. Цельный месяц на елеваторе мешки пырял[38].

— А на кой хрен Гитлера матюкнул? — осадил дед Корней, стукнув посошком. — Какой от богохульства прок?

— Дюже за Степушку обидно, — подпустил дрожи в голосе Дроздик и махнул рукой. — Не хотел разглашать, да признаюсь! Как уезжал Степан на съезд, обнялись мы, а он и гутарит: «Коли приключится со мной беда, ты, Герасим Митрич, не робей, а бери всю власть в узду. Атаманствуй! Одна надёжа на тобе...»

— Хорош, Дроздик, трепаться! Будя! — обозлился Прокопий и глянул по сторонам. — Не до смеху... Кто знает, зачем нас староста созвал? Надо думать, неспроста... Хочь верьте, хочь нет. Нонче, перед зорькой, вышел я на баз, на корову глянуть. Срок телиться. А издаля, навроде как с Тихорецкой: тах, тадах… То ли самолёты бомбили, то ли пушки.

— И мы с Матюхой слыхали! — заплетающимся языком проговорил Василь Веретельников.

— Значится, фронт подпирает, — рассудил дед Корней. — Скоро партейные вернутся — зачнут шкуры обратно выворачивать.

— Верно по всем приметам, — поддержал Стрюковский, чадя цигаркой, передаваемой по кругу. — Из полицаев один Батун остался да его дружок. Разбегаются герои!

— Абы нас не касались! — вновь выкрикнул пьяный Василь.

— То-то и оно, что тронут! — возразил Прокопий. — Набегал сваток из Дарьевки, укрытия искал. Заставляют всех, с восемнадцати лет до пятидесяти, записываться в казачьи сотни.

Долгое заледенело молчание. Кузнец дотянул цигарку до кончика и сердито отшвырнул окурок:

— От немцев всего жди... А я никуда не тронусь!

— Твоего желания не спросят! Загребут, а там выкручивайся... — приглушённой скороговоркой отозвался Михаил Наумцев. — Сховаться надо! За Сукрутой-горой есть пещера — все поместимся. Прокоп правильно остерегает: силком поведут.

— Кого силком, а кто сам помчится, — намекнул Прокопий и сам же пояснил: — А как быть Шевякину? Звонарёву? Тому же Маркянычу?

— Нашкодили они крепко, по самую репку! — хохотнул Веретельников и осёкся, встретив гневный взгляд Ковшарова Филиппа, пришедшего в новой белой папахе и приталенном дорогом полушубке.

— Да и тебе, дядька Васька, не миновать суда! — с ходу завёлся красавец Филипп, шевельнув ловко закрученными чёрными усами. — Кто кресты на церкву водружал? А не ты ли в отряд самообороны первым записался?

— Не кори! Здеся мы все в пушку!

— А ты других не стращай! Придут энкавэдэшники — они разберутся. «Находился в оккупации?» — «Находился». — «К стенке! За непротивление врагу». Я особистов видал-перевидал.

— Да что ты?! — вскрикнул дед Дроздик, перебирая ослабшими ногами. — Дак всех же тогда... переказнят.

— Бабы новых народют, — успокоил дед Корней, охотник до розыгрышей, и подмигнул Филиппу. — А ежли, скажем, состоял на службе при старосте?

— Расстреливать не станут, — подумав, сказал Филипп и сожалеюще посмотрел на конюха. — Повесят!

— Как так? Что я коням хвосты крутил? — осердился Дроздик. — Брешешь ты, Филька!

И надо же было показаться в проулке Тихону Маркянычу! Он ощупкой брёл к управе, опираясь на палочку. Дед Дроздик замер с округлёнными глазами. Прокопий дёрнул за рукав его кожушка, подначил:

— Гляди, миллионщик идёт! Должно, по тебе соскучился.

Казаки оживлённо раздались, наблюдая за Тихоном Маркянычем и ожидая встречи стариков, обещавшей быть весьма забавной. Но всполошённый выдумщик не желал зыяснения истины. Комкая в руках плётку, прошмыгнул за угол каменного здания и — был таков.

Тихон Маркяныч, блестя повлажневшими глазами, приветствовал хуторян с наклоном головы. Ему ответили сдержанно. Он попробовал пошутить, но снова вышло неладно. Необъяснимая отчуждённость точно отгородила казаков. Для них старик Шаганов на самом деле предстал полузнакомым человеком. За полтора месяца, которые не показывался на людях, Тихон Маркяныч так состарился, что даже неунывающий Наумцев Михаил не сдержал вздоха. Как на колу висела на костистых плечах винцерада[39]. Запавшие щёки, посветлевшие глаза, бородища придавали бывалому казаку отшельническую строголикость. Узнав, что староста в станице, но обещал вскорости вернуться, Тихон Маркяныч высмотрел место на бревне, уложенном на молотильных камнях, присел, привалившись спиной к тёплым доскам крыльца.

Его как будто не замечали. Толковали о рыбалке и охоте, спорили о пустяках, делились похабными анекдотами и своими победами над бабами, обсуждали всех волнующее: как покрепче выгонять самогон из свёклы. Но время от времени невольно заходила речь о приближающемся фронте, о предстоящих событиях, — и казаки хмуро поглядывали, косились на отца погибшего атамана. А Тихон Маркяныч безмолвствовал да блаженно жмурился — всё воспринималось с небывалым интересом, всё вокруг было так желанно!

Третий день распахнуто голубело небо, вызолоченное по краю солнцем, и отражение его лучей рябило, дробитесь в лужах, отчего по стенам ближних хат пробегали ясноструйные блики. Снег даже в затеньях сочился и густо синел. Всплёскивалась в хуторском безбрежии капель. По садам каруселили воробьиные стайки. Веяло с огородов талой свежестью и волнующим запахом чернозёма. Меж тем ветерок менял направление, предвещая перемену погоды. И недаром на западе уже кучерявилась тёмная тучка, опередившая низкую облачную гряду. Похоже, недолго оставалось гостить бродячему зимнему теплу в окрестной степи...

Исподволь Тихон Маркяныч стал прислушиваться к словам казаков. И опечалился. Никто не вспомнил ни о сыне, ни о нынешнем атамане. Каждый твердил о своих нуждах. И, как проскальзывало в разговоре, хуторяне ждали «наших». Впрочем, и он, Тихон Маркяныч, был бы рад приходу красноармейцев. Откажись тогда на сходе Степан от атаманства и должности старосты... Взвалил на себя крест во спасение людей — и рухнул под ним! Да и всю родню причислил к прислужникам оккупантов. И таких семей, выходит, по Донскому краю множество. Как тогда, в Гражданскую, вдругорядь размежевала война народ! Второй раскол — ещё более губительный — непримиримо разбороздил донцов, кубанцев и терцев. И это неутешительное открытие повергло Тихона Маркяныча в тягостное раздумье: неужто зря спешил сюда, неужто не прислушаются к нему?..

Дед Корней, отлучавшийся в управу ещё до прихода односума, вышел на крыльцо с писарем Калюжным и Прокопием. Озадаченный чем-то писарь поднял руку и зычно обратился:

— Братья казаки! За отсутствием атамана дозвольте сделать сообщение. Ввиду того, что Красная армия подступила близко, дан приказ немецким командованием создать казачьи сотни. А из стариков — охранные дружины.

— А как же оружие? — усмехнулся Филипп.

— Карабины и гранаты нам выдадут, — пообещал Калюжный, часто моргая, точно ослеплённый. — Ещё дежурства будем нести! Списки мы завтра огласим.

— Расходись, братия лихая! — поторопил Василь Веретельников, стукнув о землю каблуком сапога. — Пора опохмеляться!

— Отставить! Братья казаки, постойте! Как это — расходись?! — выкрикивал Тихон Маркяныч, с трудом поднявшись с бревна. — Я хочу оповестить!

— Что ты, дед, баламутишь? — поморщился писарь, признав старого Шаганова. — Загорелось, что ли?

— Так точно! — воинстственно ответил Тихон Маркяныч и перевёл сбившееся дыхание. — Я ишо не дюже ходячий, тем более речь держать... Братцы! Мой младший сын Павел прислал с нарочным депеш. Господом Богом просит: не оставаться под Советами, а идтить, отступать на Азов либо на Ростов. Прописал, как расправляются чекисты! На Тереке и Кубани многие казаки снялись...

— Любо! Как заправский агитатор, — съязвил Прокопий, задрожавшей рукой расстёгивая воротник телогрейки. — Складно ты, дед, гутаришь! Нажитое годами бросить на разграбление, а с голой задницей по белу свету скитаться?

— Тобе на аркане не тянут! — урезонил Тихон Маркяныч. — Таким, как ты, закон не писан.

— Нехай снимаются желающие, а наша хата с краю, — подал голос Михаил Наумцев. — Простаки перевелись!

С крыльца валко спустился дед Корней, протянул приятелю ладонь:

— Значится, встал с постели?

— Слава богу, вроде встал. Хвалиться дюже нечем.

— Оно и понятно... Что ж сороковины по Степану зажилил? По-христиански положено отмечать.

— Как же! Бабы пирожки пекли, сдобу. Соседям разносили...

— А чё ж ты, Маркяныч, про богачество скрываешь? — вдруг выкрикнул Прокопий, поощряемый смешками казаков. — Неспроста, стало быть, в агитаторы немецкие пошёл.

— На самом деле разбогател? Али Митрич наплёл? — тонко разыгрывал дед Корней с серьёзной миной на лице. — Митрич расписывал тут, как тобе нарочный не только депеш, но и торбу денег привёз! За Степана. От германцев, как сказать, — подношению.

— Гутарил — сто тысячев! — вставил развеселившийся Василь.

Тихон Маркяныч наконец сообразил, о чём так горласто спрашивают его, и, бледнея, сурово произнёс:

— Бога на вас нет! Нагородить этакое... Ну встрену я Гераську! Ишо энтого поганца бражкой угощал... Я вам от сердца сказал: присылал Павлуша атаманца упредить беду. А вам — и байдуже! Ну глядите. Как бы не жал ковал и!

— Ты, дед Тишка, пыль в глаза не кидай. Не жадничай, — подступил вдруг Прокопий. — Ставь ведро самогона на помин сына! Это же мы Степана старостой поставили... Доверие оказали. Он не сплоховал! Пригодным оказался. Али зря перед немцами выдабривался? Угождал им и прислуживал? Славу ажник до Берлина обрёл! Не забыли, значит, его камарады.

По толпе — сдавленный хохоток. Глумливые перешёптывания. Тихон Маркяныч окинул взглядом казаков — их лица странно потускнели — и, припав на палочку, стал ртом хватать воздух, попытался что-то сказать. Но лишь шатнулся и по-стариковски отчаянно заплакал. Тогда, на похоронах и тризне, он не проронил ни слезинки. А в эту секунду, обожжённый нелепой и оскорбительной сплетней, в самую душу уязвлённый шутовской наругой хуторян, отец атамана не скрыл незаживающей раны. Не вытирая мокрых щёк, всхлипывал на виду у всех, навек осиротевший и беззащитный.

Смущённый неловкой потехой, дед Корней забасил, оправдываясь, задирая виновника случившегося — Прокопия. А тот огрызнулся и с невозмутимым видом зашагал к дому. Михаил Наумцев тоже пытался успокоить Тихона Маркяныча. Но старик и сам пересилил боль в душе. Дёрнул по глазам шершавым рукавом винцерады, вымолвил:

— Эх вы, братцы... Я же шёл к вам с добром... А вы — так... Пущай бы Прошка — ни один человек о нём хорошего не скажет... А вы с ним спряглись... Я одно твёрдо знаю: не зазря Стёпа полёг! Старался сын вам помочь...

Никого не слыша и не видя, невзначай обретя тот непримиримый блеск в глазах, который был присущ ему в былые годы, Тихон Маркяныч захлюпал по лужам домой. Он не обернулся, не разогнул спины, хотя сзади настойчиво окликали. На косогоре, отливающем наледью, он споткнулся и выпустил из костистой ладони посошок. Но поднимать, наклоняться не стал, — характер шагановский всем был известен...

Под вечер к Тихону Маркянычу завернул Шевякин с поручением фельдкоменданта обеспечить скорейший отъезд Шагановых. (Недаром порученец Павла спешил в Пронскую.) Несмотря на хворь хозяина, староста подробно обсудил с ним всё, что касалось сборов. Пообещал фурманку, а к добротной повозке и выносливую пару лошадей. С горечью сообщил, что большинство казаков разбежалось. Так что немногие решатся отступать...