Странно долго, точно бы нехотя, нарождался этот декабрьский день. По сумеречным улицам, повитым туманом, Павел Тихонович проводил брата до гостиницы и был с ним неотлучно, пока его попутчик готовился в дорогу. За вечер и ночь наговорились вволю и сейчас, предчувствуя длительную разлуку, прогоняя сонливость, одну за другой курили сигареты. Глубокая, не свойственная ему печаль темнила глаза Степана Тихоновича, который в чёрной тёплой кожанке, подаренной братом, выглядел скорей солидным интеллигентом, чем немолодым хуторянином.

— Да брось ты кручиниться, казачья душа! — пристыдил Павел и шутливо, как в далёком детстве, сбил шапку брата на затылок. — Гляди вперёд!

— Гляжу. А ничего не вижу... Согрелся я возле тебя, Павлик, как возле костра. Помнишь, в ночное лошадей гоняли? — спросил Степан Тихонович и посмотрел на меньшого своего таким проникновенным, испытующим взглядом, что тот дрогнул и резко сменил тон.

— Как обращаться с лимонкой понял? Мало ли что может случиться.

— Понял. Штука нехитрая... Что ни говори, а родная кровь есть родная. Батька дряхлеет. Единственный сын и тот отказался... Когда ещё Федюнька подрастёт... А наши с тобой пути как развильнулись в Гражданскую войну, так и не сплетаются...

Уже сидевший в санях Григорий, торопя, нарочито громко осадил коня, переступающего в оглоблях. Братья обнялись, царапнув друг друга отросшей щетиной, и расстались молча, унося в душах смутную тяжесть от этого неизбежного мгновения.

Светлело медленно. Вороной, застоявшийся на немилой городской улице, настороженно отцокав подковами по брусчатке, пошёл охотней, как только спустились с холма окраины в степь. Лёгкий туманец скоро совсем рассеялся. Проглянула небесная высь. Справа, за гористой грядой, наконец-то разгорелась заря. Над зимником, над полями в снежных перемётах заструился ровный карминный свет. Спустя немного, когда со всех сторон распахнулась даль, над сиреневой кромкой горизонта поднялось светило. Небо обрело ясную синеву, заискрились впереди на дороге льдистые кочки. От коня поволоклась, изламываясь на обочине, поминутно темнеющая тень. Степан Тихонович, наблюдавший утро, восхищённо сказал:

— До чего ж красиво! И ты скажи, зорька на зорьку не похожа. Каждая с особинкой! Не-ет, мне хоть дворец давай, хоть золотом осыпь, а жить в городе не стал бы. И в Карпатах воевал, и северные сосны валил — повидал мир. А лучше нашего края нет!

Григорий коротко обернулся, ворохнув покрасневшими глазами, нахохлился и проворчал:

— Нашёл, что хвалить. Сказано, привыкли быкам хвосты крутить, в багне топтаться. Городская жизня куда как веселей! Ни тебе грязюки, ни дурацкой скуки... Отработал на фабрике, деньжата получил и хочь кажин вечер в кино ходи. Опять же электричество... Ну, мы вчера и наклюкались... Ажник башка распухла, еле шапку насунул. Что у тебя в мешке? Брательник на дорожку не дал?

— Не догадался.

—В ресторане посадили нас, Тихонович, за огромадный стол, рядком. Еды — кот наплакал, а водки — бутылочка на четверых. И как затянули про дружбу с немцами и про любушку-Гитлера... До того кишки бурчали, что, думал, взорвусь. Ей-богу! Ну, промочили глотки, откланялись и пошли в винную лавку. Купили два ведра на нашу комнату...

— Хорош съезд! Я-то хоть с братом повидался, а на кой ляд ты ехал? Напиться и в Дарьевке можно.

— Прост ты, как погляжу... На людей посмотреть и себя показать! Жаль, бабёнка не подвернулась.

— Свои надоели?

— Чужие краше. Слухай анекдот. Сидят на завалинке два деда. «Михеич!» — «Ась?» — «Помнишь, таблетки от жеребячьего желания на войне с германцем, в четырнадцатом году, нам давали?» — «От баб, что ли ча?» — «Ну. Надо было их, Михеич, не примать. Зараз подействовали...»

Чем северней удалялись от Ворошиловска, тем белей и волнистей становилась степь. За минувшие сутки снегу прибавилось. По рыхлой дороге дончак рысил уверенно и неторопливо. Осиянные солнцем горизонты то раздвигались, то заслонялись буграми, влекущими вязью заячьих следов и кулижками прилёгших бурьянов.

— Пока морозец, надо навоз на поля вывозить, — прерывая затянувшееся молчание, сказал Степан Тихонович. — Озимку на треть успели посеять. Надежда на яровые. Неизвестно, выделят ли нам зерно?

— Думаешь, немцы до весны загостятся? — не без сомнения откликнулся Белецкий.

— Брат говорил, что стоят они крепко.

— А как тебе новый закон?

— Путаный. Честно сказать, кабальный закон. Наворотили так, что без их воли шага не ступить.

— А мне, Тихонович, обидно другое. Зараз ясно и понятно, что обкорнали немцы наши казачьи чубы и причесали одной гребёнкой с прочим крестьянством. Так что про казачью жизню пора забывать. Боятся, брехуны, нашего сословия. За здравие начинали, а кончили за упокой. Брат не говорил: обещаются атаман Краснов и Шкуро приехать?

— Их не пускают. Вроде бы сам Гитлер против.

— Дела, Тихонович, поганые. Тебя на сходе старостой выбрали, меня назначили. Вызвали в фельдокомендатуру — я и согласился со страху. Опять же дурацкое самолюбие. Батька был атаманом, а почему бы мне им не стать? Да только за атаманство, если прогонят фрицев, нам с тобой расплачиваться собственными шкурами.

— Ну, до этого ещё далеко! Лишь бы немцы людей не трогали...

Зимник спустился к большому логу, увенчанному по краям сугробами. На глубине его темнели заросли боярышника, в инистых разводах красовались клёны. Кучер натянул вожжи, осаживая жеребца, тот сбивчиво заплясал между оглобель. Но через несколько метров сломя голову понёс сани вниз! От неожиданности у Степана Тихоновича занялся дух. Григорий сердито рявкнул:

— Держись! Супонь лопнула!

Лихорадочно замелькали копыта, сверкая отполированными подковами; обожгли лица струи холодного воздуха. С разгону вороной вынес сани аж на середину противоположного ската и, ощутив тяжесть, поднялся на ровное место шагом. Тут, подчинившись крику хозяина, стал. Григорий достал из рундучка, находившегося в передке саней, хранимые на случай дратву и цыганскую иглу. Выяснилось, что порвалась не одна супонь, но и ремешок уздечки. Степан Тихонович тоже слез и спросил:

— Тряпка у тебя есть? А то застудится — не довезёт.

— Нема. Окромя флагов, что на съезде раздобыл. Верней, выпросил. Возьми один в сумке.

— Да-да, ругаешь немцев, а сам...

Григорий, вдевая конец просмолённой нити в игольное ушко, вскинул своё рябое остроносое лицо и лукаво улыбнулся:

— А ишо гутарят, что ты сообразительный... Я их вывешивать и не собирался. Везу жинке на панталоны! Такого шёлка, должно, и царица не носила. А под юбкой всё одно не видать. Она у меня прихварывает. Вот нехай и скроит себе в зиму обновки!

Пока Григорий чинил упряжь, Степан Тихонович старательно отёр коню взмыленные бока, спину, крепкие ляжки, а затем покормил овсом, держа ведро на весу. Чтобы больше не терять времени на остановку, решили и сами подкрепиться.

Степан Тихонович первым заметил двигающуюся вдоль лесополосы, по другому краю поля, телегу, запряжённую двумя лошадьми. Одна из них, редкой соловой масти, ростом и огибом головы очень походила на жеребца, которого угнал Яков с хуторской конюшни. Как-то нехорошо заныло сердце. Насторожился и Григорий, поймав взгляд спутника. Он дожевал пышку и быстро сдёрнул с задка немецкий флаг, подсыхающий на морозе. Сложенное пополам полотнище громыхнуло, как жесть.

— Давай трогаться, — торопил Белецкий. — Не ровен час, нарвёмся на партизан. Вон, черти их по целине поволокли. Добрые люди ездят по дороге.

Подвода приостановилась. С неё спрыгнул полицай в чёрной шинели и призывно махнул рукой.

— Это полицейские, — успокоенно сказал Степан Тихонович.

— У них на лбу не написано! — возразил Григорий и щёлкнул вожжами, трогая вороного.

С версту конь бежал шибко, а затем, как назло, дорога испортилась. Завернув откуда-то с кубанской стороны, по ней, вероятно, утром проехали грузовики, прорезав две глубоких колеи и смешав снег с землёй. Возница попробовал выправить на обочину, но ехать по бурьянам оказалось ещё хуже. А на полях, с обеих рук, лесом стояли будылья кукурузы.

До подъёма на увал, сверкающего чистым, накатанным зимником, оставалось километра два, когда Степан Тихонович снова увидел ту самую подводу, догоняющую их. И сказал об этом Григорию. Тот зыркнул назад с перекошенным ртом и так стал стегать кнутом вороного, что с его боков полетели хлопья пены.

— Погоди! Может, зря мы всполошились, — чеканя на ухабах слова, проговорил Степан Тихонович. — Они нас за партизан приняли, а мы их.

— А флаг? Они его видели!

— Всё равно догонят...

— Так винтовку возьми! — ещё неистовее крикнул Григорий.

— У меня граната. Брат дал.

— Если подожмут — кидай!

Метрах в ста Степан Тихонович уже безошибочно узнал ключевских лошадей. И с колотящимся сердцем не спускал глаз с подводы до тех пор, пока из-за чёрного плеча жандарма не мелькнул рыжий верх лисьего малахая. Немного погодя телегу так трухануло на рытвине, что маячивший впереди чернобородый полицай и плечистый кучер завалились на бок, и на мгновение, явственно показалось родное лицо. Охваченный смятением, поминутно возбуждаясь от безысходного страха и ожидания развязки, Степан Тихонович то принимался молиться про себя, прося святых помочь уйти от погони, то жадно искал взгляда сына — только бы увидел, что в санях он, отец! — то озирался кругом, надеясь на случайный полицейский разъезд.

Однако, как ни путала мысли эта бестолковая горячка, он твёрдо решил, что ни стрелять, ни бросать лимонку не станет. Одной рукой он вцепился в шершавый бортик, а другой придерживал в кармане кожанки, чтоб не взорвалась от тряски, немецкую гранату, ощущая её гладкий овал с выступающим по экватору швом. Ненароком вспомнилось, что похожа она на сборное деревянное яйцо, которое когда-то привёз батька с пасхальной ярмарки.

Сидевшая в задке телеги вместе с Яковом, как поначалу показалось, немолодая баба, приподнялась и, посмотрев на дорогу, сунула полицейскому пистолет. С изумлением угадал Степан Тихонович Фаину, закутанную в цветастый полушалок. Подумав, что девушка также узнала его и предупредит сына, атаман воспрянул духом: «Господь спас! Уж Яшка-то стрелять бородачу не позволит».

— Эй, землячки! Придержите коня! — властно крикнул здоровила-кучер. — Проверка документов!

— А сами кто такие? — обернул Григорий белое как мел лицо и одними губами шепнул своему седоку: — Кидай же!

— Сейчас поймёшь, сволочь фашистская! — уже не таясь, зычноголосо пообещал партизан.

Неожиданно телега с треском накренилась на левую сторону. Переднее колесо надломилось и, ударившись о высокую кочку, слетело с оси. Ряженый полицай рухнул на обочину, роняя из вытянутых рук пистолет. Его сосед грудью достал до грядки и стал натягивать вожжи. Григорий что было мочи огрел дончака! Степан Тихонович глянул вперёд и с радостным облегчением, приметил, что машинный след сворачивал на шоссе, ведущее к Сальску. Острая, рвущая боль вдруг вошла в спину ниже правой лопатки! Застонав, Степан Тихонович безотчётно повернулся на выстрел. Яков, стоявший в полный рост на подводе, целился ему в лицо. Вдруг винтовка дрогнула в руках сына, клюнула стволом вниз. Всматриваясь и не веря своим глазам, он со всего маху спрыгнул на скользкую землю. И побежал следом, спотыкаясь, безрассудно, исступлённо крича...

Сознание вернулось к Степану Тихоновичу вблизи Пронской, когда хозяин подвернул взмыленного коня к ручью, бегущему по дну балки. Раненый открыл глаза. Превозмогая слабость, приподнял голову и, точно впервые, с удивлением увидел жадно пьющего дончака, как с шелковистых губ его срывались и звонко разбивались о воду позолоченные закатным отсветом капли. Сквозь прозрачную текучую гладь близко и ясно проступали водоросли и каменистое дно. Частокольчик камышей с пушистыми метёлками, красноватые дубки, сквозящие редкими листками, слой палых терновых листьев на бережке тонко благоухали в морозной свежести... Как хотелось жить! И не верилось, что можно навеки покинуть этот кровно родной, чудесный земной мир! Смаргивая навернувшиеся слёзы, Степан Тихонович прерывисто сказал:

— Дай... пить...

Григорий суетливо достал кружку и зачерпнул из ручья.

С привкусом родниковой воды на губах и умер Степан Тихонович у станичной околицы, повитой печными дымами.