Братья Шагановы встретились в фойе театра. Поручкались. Оживлённо переговариваясь, вошли в шумный зал. Его левую половину заняли представители оккупационной власти, а с правой стороны расположились земледельцы. Вдоль рядов витал душок перегара. Кого только не было здесь! И кубанцы в синих черкесках с красными башлыками, и горцы в национальных костюмах, в каракулевых папахах, с дорогим оружием, и красивые чернявые терцы в ладно подогнанных мундирах, и широкоскулые калмыки, и полицейские — от пестроты нарядов рябило в глазах! Но большинство всё же было в обычной крестьянской одежде. Высмотрев места, Шагановы пробрались и сели. В этот момент на сцену, украшенную хвойными гирляндами и цветами, с большим портретом Гитлера на заднике, вышел президиум съезда, человек пятнадцать. В числе их два немецких офицера. Делегаты встали, отвечая на нацистское приветствие. Степан Тихонович лишь покосился на брата, на его офицерскую форму, и не стал вскидывать руки.

Поглядывая вдоль стола, за которым усаживались его соратники, председательствующий, прилизанный мужчина степенных лет, задержал на одутловатом лице улыбочку и провозгласил:

— Господа! Дорогие немецкие друзья! Позвольте съезд земледельцев Ставрополья, Карачая, Кубани, Терека и Адыгеи объявить открытым! Для участия в нём приглашены лучшие представители крестьянства и казачества из освобождённых геройской германской армией районов. Согласно данным мандатной комиссии, в работе нашего форума...

Степан Тихонович негромко спросил у брата:

— Правда, что под Сталинградом зажали немцев?

— Как тебе сказать... армия Паулюса в трудном положении.

Вдруг из-за кулис грянули баяны и заиграл струнный оркестр. На авансцену выпорхнул хоровод барышень в русских нарядах. Тараща подкрашенные глаза и припевая «ай-люли», они отплясали и стали косой шеренгой.

Музыканты заиграли казачью плясовую. Потеснив девиц, лихо выскочили четыре молодца. Мелькая красными обшлагами черкесок, они покуражились, постучали каблуками и, выпятив грудь, с бравостью провозгласили:

Под дружные рукоплескания артисты скрылись за кулисы. Степан Тихонович угрюмо заметил:

— Маскарад, да и только.

— Ну почему, — возразил брат. — Неплохо для поднятия настроения.

— Какое там настроение... Не до стишков...

Первым выступил посланник высшего германского командования, генерал — организатор съезда. Осыпав бранливыми выражениями «жидовско-советскую власть», он долго вдалбливал в головы делегатов, что будущим счастьем они обязаны войскам вермахта и великому фюреру, и объявил, что отныне на «расширенной территории рейха» обретает силу закон о новом порядке землепользования.

Для ответного выступления председатель съезда выкликнул агронома сельхозуправления Кочеткова. Плюгавенький человечек, взойдя на трибуну, выпалил хвалебицы в адрес германской армии и Гитлера, и поклялся, что делегаты не пожалеют жизней, чтобы утвердился справедливый строй на юге России. И даже крикнул «ура», которое поддержали в зале. Наконец заговорил о новом порядке землепользования. Во-первых, все законы и распоряжения советского правительства отменяются. Колхозы преобразуются в общинные хозяйства, земля которых обрабатывается совместно, а приусадебные участки объявляются частным владением и освобождаются от налогов. Во-вторых, совхозы и МТС передаются в германское управление. Далее в новом законе последовала такая путаница и неразбериха, что, сколько ни напрягался Степан Тихонович, так и не мог свести концы с концами, постичь суть. В разделе о переходе к индивидуальному землепользованию сначала указывалось, что общины, в которых имеются необходимые хозяйства и технические предпосылки, могут передавать крестьянам землю в частное пользование, а затем оговаривалось, что лишь в случае, если эти общины выполнили обязательства по поставкам. Всякий самочинный раздел запрещался. И тут же прибавление: общей формой наделения землёй в индивидуальное пользование является размежевание полей на полосы, которые распределяются соответственно севообороту. Явная непродуманность! Одно дело, если казаку давался надел паровой земли, а совсем иное, когда он получал деляну стерни. Первый на коне поскачет, а второй на блохе! И уж вовсе огорчился Степан Тихонович, услышав, что те из членов общинных хозяйств, которые не выполнили обязательств по отношению к германским властям или к общине либо являются политически ненадёжными, исключаются из рядов, наделяемых землёй. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!

Дальше — пуще того! Оказалось: как только крестьяне получали землю в частное пользование, община делилась на сельхозтоварищества. И естественно, по ним распределялся скот, тягло, конные машины и прочие орудия труда. Да разве можно произвести такой делёж справедливо? Никогда! Хотя бы потому, что из двух коней один сильней, выносливей.

Узнав, что тракторы, прицепы, молотилки, комбайны остаются во владении или МТС, или сельхозтовариществ, Степан Тихонович сердито буркнул:

— Никакой ясности! Либо дождик, либо снег...

— Получишь отпечатанный текст — вдумаешься, — успокоил Павел.

В законе предписывалось совместно производить вспашку, посев, уборку урожая и обмолот. Границы индивидуальных участков восстанавливались лишь на период, когда хлеб или пропашные были на корню. Члены товарищества, не выполнившие обязательств по поставкам, теряли свои наделы в пользу других.

«Не что иное, как повторение тридцать второго года! — упал духом Степан Тихонович. — Да-а... Попали мы в переплёт! Это же не закон, а смертный приговор для земледельца! Самое настоящее крепостное право. А ведь сулились передать землю в свободное пользование. Выходит, и лазейки не оставили! Ах, глупец я, глупец... Немчуре поверил! По сравнению с колхозом это не ярмо, а висельная петля!..»

После перерыва начались прения. Они были скроены на один манер: вначале делегаты ругали жидо-болыпевиков, потом благодарили фюрера, хвалились своими успехами и клятвенно заверяли, что будут трудиться ради новой светлой жизни. По всем признакам не только у Степана Тихоновича, но и у других интерес к съезду неуклонно падал. По рядам плелись шепотливые разговоры. Несколько раз долетало заманчивое слово «банкет».

Завершился съезд земледельцев Северного Кавказа так же, как и начинался, — песнями и плясками...

Провожая Белецкого в ресторан на грандиозную попойку, Степан Тихонович уговорился с ним, что тронутся в обратную дорогу завтра зарей, и зашёл с братом в гостиницу за хуторскими подарками. Дом, где квартировал Павел, был неподалёку. Не успели накрыть стол, как пожаловал приглашённый есаулом Шагановым знакомец по Екатеринодару, служивший в штабе Кубанского войска, Мефодий Перетятько. Черкеска на его полной, коротконогой фигуре выглядела несуразно. Но сероглазый испытующий взгляд, раздумчивая манера говорить изобличали человека образованного и повидавшего виды.

— Ещё что-нибудь? — услужливо осведомилась молодая, стройная женщина, похожая на цыганку, остановившись у дверного проёма.

— Спасибо, Катюша. Если понадобишься, позову, — улыбнулся Павел Тихонович и стал сбивать сургуч с водочной бутылки.

— Одна? — кивнул брат, когда хозяйка скрылась за притворенной дверью.

— Сынишка у бабки. Моя... ординарушка, — многозначительно намекнул Павел Тихонович и до краёв наполнил рюмки.

Просьба Степана невзначай вызвала заминку:

— Павлик, ради Христа, сними ты этот немецкий мундир! Не могу привыкнуть...

— Верно. Жарко, — согласился тот и разделся, оставшись в нательной рубашке.

Водка раздразнила аппетит Дружно принялись хлебать борщ, заправленный сметаной. Перед тем как выпить по второй, Павел пододвинул на середину стола сковороду и снял крышку. От жареной картошки с розовыми кусками свинины распространился такой запах, что Перетятько откровенно сглотнул слюну. Немного спустя, раскрасневшись, вытирая усы, он похвалил:

— У тебя не хозяюшка, а клад!

— Надоело по гостиницам, — простодушно сознался Павел. — От клопов спасу нет! И грязно... Ну, как поживают полковник Белый и помощник его...

— Тарасенко? — подсказал Мефодий и басисто засмеялся: — Все в делах! Начальник штаба на днях ездил в Тихорецкую. Там формирование добровольческой казачьей сотни завершено. На очереди Новолеушковская станица. Загвоздка в тёплом обмундировании и вооружении. Представь себе, сколько ни направляла требований казачья канцелярия, ответа от немецких властей нет.

— Закуривайте, — предложил хозяин, вытряхивая из пачки сигареты. — Ментоловые. Правда, не очень крепкие... Дело в том, что мы, к сожалению, всецело зависим от немецкого командования. А кроме того, дробление наших эскадронов, соединение с армейскими частями, бесспорно, не способствует боевитости казаков. Не хотят признать немцы фактор казачьего родства.

— Мы по твоему совету предложили, чтобы кубанский полк, когда закончится его создание, был выдвинут на линию фронта. Но, увы. Разрешения не получили!

— И не получите... Большевики гораздо дальновидней. В бурунах дерутся уже два их казачьих корпуса: донской и кубанский. Я был там, участвовал в атаках. Красные прут как черти.

Туман, опускавшийся на Ворошиловск, ускорил наступление вечера. Катюша принесла лампу с ясным, только что протёртым стеклом. «А ведь такая жена Павлику и нужна, — подумалось Степану Тихоновичу, проводившему её пристальным взглядом. — И красивая, и чистотка, и хозяйка замечательная... Один как перст! Хоть бы дитя после себя оставил...»

Пока братья молча курили, Перетятько отведал пирога и закачал головой. Польщённый Степан Тихонович пояснил:

— Моя супруга испекла.

— Смалочку люблю пирог с рисом и яйцами. А уж этот — произведение кулинарного искусства! Хороши также рыбные пироги у евреев. Кстати, анекдот... Абрам спрашивает: «Слушай, Мойша, почему у тебя записано в паспорте, что ты украинец?» — «Ты же знаешь, Абрамчик, что я родился на Украине». — «Так если голубь родился в конюшне, так разве он конь?» — Мефодий захохотал и сытно икнул.

— Анекдот анекдотом, а всё же немцы доброе дело сделали, — нахмурившись, напомнил Павел Тихонович. — Очистили Казакию. Если бы не иудеи, никогда бы не произошёл октябрьский переворот! До чего же ловко стравили русских! Много лет ломаю голову и не могу понять: отчего наш народ, православный и богоносный, веру Христову променял на большевистскую ложь? Предал царя? Не зря ведь звали мы его батюшка царь!

— Зря! — выпалил Мефодий. — Династия Романовых сгнила сама по себе, как трёхсотлетний дуб. Большевики его только толкнули. Если не в эту войну, то позже и они рухнут. Ничего вечного нет. Лить слёзы по монарху — глубочайшее заблуждение. Особенно для казака. Все цари без исключения относились к казакам настороженно и даже враждебно. Конечно, и предки наши не были ангелами. Дуроломили, бунтовали. От истории никуда не денешься. Но вспомни, как Павел I посадил Донское войско «одвуконь» и послал завоёвывать Индию, чтобы сгубить и не иметь помех для введения на Руси католичества. Слава богу, только через Волгу переправились. Убрали этого придурка...

— Я знаю, что ты преподавал в техникуме до войны. Мне с тобой не тягаться, — перебил Павел. — Я говорю о том, что перенёс на собственной шкуре. Мы в Белой гвардии воевали ради спасения Отечества. А большевики, оболваненные Лениным и его бандой, желали только установления собственной власти! Их идейная убеждённость — фиговый листок! Животная алчность толкала мужика и казаков-предателей воевать против нас.

— Только ли алчность? Нет, дорогой есаул. Давай по порядку. Помогали казаки спихнуть самодержца? Помогали. Осатанев от войны с Германией, как встретили Октябрьскую революцию? Весьма сдержанно. И вплоть до весны восемнадцатого года Добровольческая армия, в которой мы с тобой воевали, оставалась одинокой. И если бы не красный террор, если бы не поголовное истребление казаков, не притеснение со стороны негодяев вроде донского большевика Сырцова, то, возможно, не разгорелась бы и Гражданская война. Маловато нас тогда было, вспомни...

— Короче, пожалуйста, — ухмыльнулся Павел. — Я это и без тебя знаю.

— Так вот. Советская власть большинству казаков пришлась по нутру.

— Не согласен! Ахинею несёшь...

— Погоди, погоди... Вспомни Миронова, бригады Будённого и Булаткина. Почти наполовину они состояли из казаков! Из казаков-добровольцев! А кто шёл к нам? Те, кто пострадал от насилия, у кого расстреляли отца или сына, или брата... Истинные палачи казачества — Бронштейн-Троцкий и Яшка Свердлов. Истребляя одних от имени советской власти, они вынужденно толкали других выступать против красногвардейцев, чтобы защитить себя и своих родных. Брат поднялся на брата! По-моему, он же, Троцкий, сравнивал казаков с животными и требовал нас обезлошадить, обезоружить и обезнаганить.

— К чему ты клонишь? — прямо спросил Павел Тихонович.

— А к тому, что среди троцкистов были не только евреи, но и множество русских.

— Благодаря зёрнышкам этого жидовского посева! — раздражённо подхватил хозяин. — Немцы окончательно решат еврейский вопрос. По крайней мере, Европу освободят от нечисти!

— Во-первых, судить о народе по его худшим представителям — это неразумно. В таком случае мы с тобой потомки Ваньки-дурака, разъезжающего по Руси на печке верхом. А во-вторых, еврейская нация дала миру великих музыкантов, композиторов, учёных.

— Вы говорите верно, — вступил в беседу и заскучавший Степан Тихонович. — Умная нация. Есть среди них порядочные люди... Не о том вы спорите! Вы мне лучше скажите: надёжно немцы укрепились на Кавказе или нет?

— Фронт устойчив, — заверил брат, наполняя рюмки водкой. — Тут не только они. И румыны, и австрийцы... А в бурунах даже особый арабский корпус. Я видел, представьте себе, негра!

— Ну и завели вы себе дружков! — с нескрываемой издёвкой бросил Степан Тихонович. — Долго я молчал, а сейчас скажу откровенно. Ни черта не получится с возрождением казачества под немецким флагом! Обещали они землю? Обещали. А этот закон, что объявили, делает нас холопами! Никаких привилегий для казаков. А ведь сулили! Добровольческие части, которые вы сбиваете, крошат и используют в виде затычек на участках фронта, где тяжело. Одним словом, не туда мы, братушки, заехали!

— Тебе нужно немедленно отказаться от атаманства, — резко посоветовал Павел. — А то с такими проповедями попадёшь в гестапо! Казаки тебе доверили власть, а ты попросту не способен руководить. Бери пример со стариков! Они не паникуют, восстановили церковь, осквернённую коммунистами!

— Пусть так, — вздохнул Степан Тихонович. — Большевики, приспешники Троцкого, опоганили Божий алтарь. Сгубили казачество. За это им нет прощения. Но если бы сейчас сам народ взбунтовался против них!

— Вот мы и поднимаем казаков, — рассудил Перетятько. — Пробуждаем от спячки.

— Я понимаю, вы свои головушки на кон ставите не заради славы и богатства. Да только... Только в алтарь, разрушенный безбожниками, вы впустили инородцев. И утверждаете, что так и положено. Мол, погостят, а затем уйдут. Нет уж! Ни коммунисты, ни фрицы о святости не помнят. По казачеству пора поминки справлять.

— Рано ты, братка, Лазаря запел! — ожесточился Павел Тихонович. — Бог не без милости, а казак не без счастья.

— Мне пора. — Мефодий грузно поднялся, поправляя рукава своей черкески. — Поминальные толки не к добру. Благодарствую за угощение... Ты когда, есаул, уезжаешь?

— Дня через три. К вам на Кубань, а затем в Ростов. Там Миллер и другие представители донской интеллигенции работают над положением о будущем устройстве Области Войска Донского.

Проводив гостя, Павел Тихонович выпил две рюмки подряд, закурил и стал ходить по комнате. На скулах нервно подёргивались желваки. Наконец он обернулся к брату, сидевшему подперев голову рукой, и неожиданно сказал:

— Ты, Божий угодник, во многом прав. Но что мне делать? Подскажи! Я рвался сюда с надеждой, что нужен родине. Слава богу, хоть с вами встретился... Но люди-то стали здесь абсолютно другими. Выходит, ни на чужбине я не нужен, ни на родной земле. Где же на свете моё место? Где?.. К немцам пошёл служить лишь потому, что надеялся вместе с народом и такими же, как я, эмигрантами-бродягами освободить Казакию от большевиков и вернуть прежнюю жизнь. Немцы нас предали! Теперь это ясно. Им не казачество потребно, а пушечное мясо! Большинство казаков у Сталина. За линией фронта. А у меня, знаешь, с годами пропал прежний пыл. Рука не поднимается рубить русских... К большевикам переметнуться? Я пригодился бы им. Да не примут. Впрочем, и не смогу перебороть себя. Староват. Меня не перекуёшь. Ненавижу их!.. Остаётся в обе руки брать по шашке, с одной — красных полосовать, а с другой — немцев! Только сердце-то одно. Его не располовинишь...