За два дня до отъезда в Ворошиловск Тихон Маркяныч растопил печь углём, приберегаемым для лютых морозов, и притащил в горницу рамконос. Открыл крышку и объявил:

— Хочу медку трошки качнуть. Нехай Павлик побалуется.

— Да наберите лучше из бака, — посоветовала сноха.

— Сравнила! То засахаренный, а этот — свеженький... Яшка, подмогни медогонку с чердака снять.

К вечеру рамки прогрелись. Приготовив на столе чугун с горячей водой, Тихон Маркяныч опустил в неё два изогнутых пчеловодческих ножа. А затем, орудуя ими попеременно, обрезал с рамок печатный воск. Тщательно установил рамки в ячеях медогонки и кивнул не отходящему от него ни на шаг правнуку:

— Крути!

Мальчуган, радостно заблестев глазёнками, сделал оборот ручкой, зубчатые колёсики завращались и ровно зарокотали. Подождав с минуту, Тихон Маркяныч разочарованно сказал:

— Ну, будя. Собе ты накачал, а терепича я. Быстрей крутить надоть!

На больших оборотах истекая из сот, мёд залоснился на внутренней стенке и медленно потянулся на дно. По всему куреню распространился аромат разнотравья. С шести полновесных рамок добыли почти полведра.

А Полина Васильевна запустила опару, принялась с Лидией делать из сушёных груш и яблок начинку. И к вечеру испекла три пирога.

За поздним ужином, вдыхая медово-хлебный дух, устоявшийся в курене, Тихон Маркяныч балагурил:

— Нонче как на свадьбе пахнет! По-праздничному. Нам с тобой, Степан, надоть дюжей курсаки[35] набивать. А то ктой-зна, чи будут нас потчевать в Ворошиловске. Не зря ж гутарят: как ишо губерня поверия... Куркули там как на подбор! Инородцев богато. Живут цельными улицами. А большинство хохлы. У них и снегу не выпросишь...

— Зато немцы вас жирно накормят, — дерзко бросил Яков.

— Немцы немцами, а казаки казаками! — сбитый с весёлого лада, загорячился Тихон Маркяныч. — Я за казачество душой болею! А Павлуша жисть не берегет! И ты, Яшка, не подкусывай! А то я тобе, умника такого, половником через лоб!

— Недолго ему повоевать придётся, немецкому лакею, — с нескрываемой злостью сказал Яков. — Наши окружили под Сталинградом полумиллионную немецкую армию. Так что скоро, дед, драпанёт он отсюда со своими хозяевами...

— А ты откеда про то знаешь? — недоверчиво покосился старик.

— Сорока на хвосте принесла.

— Хвост у ней длинный, а умишко куцый! Давненько, должно, не брехал? Несёшь балиндрясы[36]... — Тихон Маркяныч сурово посмотрел на внука и перевёл взгляд на Степана. — Ты про такое слыхал?

— Нет. На самом деле, от кого узнал? — насторожился отец. — За такие слухи можно в полицию попасть.

— А ты донос напиши. Так, мол, и так. Мой сын распространяет клевету против милых моему сердцу фашистов, — с вызовом посоветовал Яков.

Степан Тихонович грохнул кулаком по столу. Звякнула миска. На пол упала солонка. Женщины взволнованно замерли. Федюнька прижался к деду Тихону. Не отводя взгляда, Степан Тихонович с расстановкой сказал:

— Я тебя, Яков, сроду пальцем не тронул... И теперь долго терпел... Надеялся, что разберёшься... Сам не сказал отцу худого слова и тебе не позволю! Так у казаков... Не тебе судить меня! А коли не любы мы, требуешь, то забирай манатки и катись к чёртовой бабушке!

— Ну что ж. К этому и шло, — звонким от волнения голосом проговорил Яков и медленно поднялся, оттолкнул ногой табурет.

У вешалки его попыталась остановить мать. Через силу улыбаясь, Яков надел свою поношенную телогрейку, напялил лисий малахай. Попросил Лидию, сгребавшую ладонью с пола соль на тарелочку, выйти на крыльцо. Полина Васильевна расторопно сунула снохе платок и сдёрнула с крюка полушубок, подавая, шепнула:

— Побудь с ним. Нехай охолонет. Рази ж можно на отца родного сердце держать?

Лидия вернулась не скоро. Впотьмах вошла в горницу и затворила дверь на крючок. Свекровь тут же вскинулась с кровати и зашлёпала босыми ногами по половицам, обеспокоилась:

— А где же Яша?

Лидия распустила узел платка и, как будто не веря самой себе, выдохнула:

— Ушёл он, мама... Насовсем.

Туговатый на ухо Тихон Маркяныч на сей раз расслышал шёпот и отозвался из своей комнатёнки:

— Не гомозитесь! Подуркует трошки и возвернётся.

А наутро новая напасть пометила шагановский курень. Внезапно занедужил Тихон Маркяныч. Ни одеяла, ни наброшенный поверху тулуп не уняли озноба; трясло бедного старика так, что клацали зубы. Он стоически переносил хворь, покорно пил горячий травяной отвар, но час от часу лицо его становилось всё печальней. За день жар несколько спал. И когда Полина Васильевна принесла чистую исподницу и кальсоны, чтобы свёкор сменил мокрое от пота бельё, тот поднялся с большим трудом, разгладил бороду и сокрушённо сказал:

— Значится, за грехи наказал Господь... Вот она какая, жисть! Тольки надёжа проблеснёт, тольки возрадуешься — раз тобе под дых! И лети с копытков... Не свижусь я боле со своим ненаглядным сыночком...

В этот день трижды гасла лампада. Зная, что недобрая примета к покойнику, Полина Васильевна то и дело наведывалась к больному, всячески отвлекала его и подбадривала, хотя и у самой на душе было горестно и мятежно. Лидия хлопотала во дворе, старалась забыться в работе. Но разве скроешь душевную муку? Опухшие, покрасневшие глаза сказали всё без слов...

Ночью, предшествующей отъезду Степана Тихоновича, спали Шагановы неспокойно. Старик без умолку кашлял. Сноха и сын, тревожась, несколько раз просыпались. Сердито гудела затухающая печь, над крышей подвывал ветер, непонятный шум не смолкал на потолке. И невдомёк им было, что это Дончур мечется в неистовом волнении, тщится предупредить о грозящем горе, старается привлечь внимание своих домочадцев и — в бессилии стенает...

Ночная метелица несказанно убрала двор! Над краями жестяной крыши насунула изломистые снежные козырьки, намела вдоль забора волнистые сугробы, опушила ветки густым мехом. В разреженном воздухе витал тонкий, призрачный запах арбузного сока. У крыльца жемчужной гроздью блестела крупная сосулька. Но капель — предвестница оттепели — уже вкрадчиво постукивала по ставням.

Дед Дроздик, которого староста решил взять вместо отца, приехал чуть свет. Путаясь в полах длинного тулупа, помог Степану Тихоновичу уложить оклунки и жбанчик с мёдом. И, взворошив сено, уселся ожидаючи в передке саней. Полина Васильевна, щуря хмуроватые глаза, вышла проводить мужа. Он был на редкость собран и спокоен. Напоследок похлопав по карманам тулупа и запустив руку во внутренний карман пиджака, Степан Тихонович бормотнул:

— Кажется, ничего не забыл... — и решительно повернулся к супружнице. — Ну, счастливо оставаться. В случае чего сходи к Мигушихе. Не тяни!

— Ну, пеняйте с Богом! — перекрестила мужа Полина Васильевна. — Ох и погодка шаткая, крутучая... В ночь обратно не вырывайтесь!

— Не переживай. Мы же не одни едем. Из Пронской тронемся санным поездом.

— Про соль и спички не забудь...

Степан Тихонович кивнул и размашисто направился к воротам. И только теперь, к неприятному удивлению, обнаружил, что в сани привычно заложена его рабочая кляча, а не молодая буланая лошадка.

Напротив проулка староста строго приказал:

— Сворачивай к конюшне! На этой одрине мы вовсе не доедем! Говорил же, чтобы запряг Буланку! Почему своевольничаешь?

— Дак её твой Яшка с жеребцом соловым в Пронскую погнал, — обернулся кучер, растерянно моргая подслеповатыми глазами. — Ишо ночью, перед тем как сменщику прийтить, явился сын и от твоего имени так распорядился... Аль самовольно?

Степан Тихонович, сидевший сзади, откашлялся, помедлив, сказал первое, что пришло на ум:

— Запамятовал... Верно. Бургомистр велел для призывников отрядить...

— Не жизня пошла, а сплошная колгота, — сочувственно произнёс конюх и шмурыгнул носом. — Больно ты постарел, Степушка, за энти месяцы. Утрецом не помнишь, что вечером гутарил... Доедем! Я вон в мешке овсишка прихватил.

— Ну тогда, Митрич, не жалей кнута!

Однако, как ни усердствовал возница, взмыленная коняга еле-еле дотелепала до волостного управления. Наудачу дарьевский атаман ехал один. Дед Дроздик помог перегрузить пожитки старосты в ладные сани-разлетайки и тут же распрощался.

Делегаты из Пронской двинулись в дальнюю дорогу под охраной конной полиции. Поначалу по заледенелой степи кони бежали ходко, а после полудня наст оттаял и стал грузок, полозья чиркали по земле. Пользуясь подходящим моментом, кто-то на передних санях заиграл на гармошке. Но песню не подхватили. Не то было настроение...

Ближе к Ворошиловску степь накрыл туман. Изморозь обметала гривы и одежду путников. Снежный покров оказался совсем тонким. И Степан Тихонович, принявший от Белецкого вожжи, озабоченно размышлял: как им возвращаться домой, если большак раскиснет?

В город добрались поздним вечером. У двухэтажной гостиницы, означенной местом сбора и регистрации, уже стояло множество саней и подвод, выпряженные лошади жадно хватали нахолонувшее сено. Мелентьев выяснил у начальника охраны, где можно разместиться, и дал команду следовать в соседний переулок. Пока распрягались, прибыл обоз кубанцев. Во избежание недоразумений Мелентьев распорядился, чтобы и старосты по очереди дежурили с полицейскими у саней.

Орда в гостинице собрал: :ь лихая. Только на этаже, где пронцам отвели номер, наяриг. ли три гармони. Громкие разговоры, хохот и хождения по гул..ому, наслеженному коридору не прекращались ни на минуту. В комнате, куда Степан Тихонович вошёл с земляками, стояло всего три кровати.

— Во, в аккурат для гармонистов! — пошутил Григорий Белецкий.

—Нищаво! И на полу перекукуем, — бросил атаман из Пронской, Ларион Матвеев. — Шапки долой! Зараз пить будем...

Нехитрая шутка в самом деле развеселила. Щелястые полы всплошную застелили тулупами, фуфайками, полстями. На куске брезента выстроились бутылки с вином и самогоном. Нехитрой закуси набралось не на дюжину человек, а на эскадрон. В ожидании бургомистра, отлучившегося в оргкомитет съезда, накурили так, что померкла лампочка под потолком. Стали одолевать усталость и скука. Всё тот же Ларион вдруг издал непристойный звук и быстро нашёлся:

— О, душа крикнула... Пора нащинать!

— Ты, горнистов сын, не дурей, — резко сказал седобородый, важный Илья Митрофанович Гладков. — А то слезу вышибешь такой музыкой... Не на базу!

— Энто его маманя виноватая, — с серьёзным лицом подхватил Белецкий. — Позабыла мальцу в ж... дырку зашить.

Казаки улыбнулись грубой шутке и по-турецки сели на пол. Чарки пошли по кругу. Толки о съезде, о том, что посулят немецкие власти, сменились байками. Подпив изрядно, заставили молодого Прошку Казмина взять двухрядку. Тот уселся на стол, свесив ноги в пёстрых вязаных носках, и грянул «казачка». Потом кричали песни и перемывали бабам косточки. Оглохший от зычных голосов, очумевший от спёртого воздуха и самосадного дыма, Степан Тихонович поспешил на смену дежурившего возле лошадей малознакомого старосты. Тот с полицейскими тоже зря не терял времени — за несколько шагов разило от них сивушным духом...

Сидя на крайних санях, Степан Тихонович наблюдал за подъездом гостиницы, где в освещении фонаря похаживал наряд эсэсовцев и торчали городские полицаи, озирал тёмный переулок, прислушивался к песням и топоту плясунов в гостинице. «Необъяснимый мы народ, казаки, — размышлял он грустно. — Война. Может, смерть за плечами. А мы пьём самогонку и гуляем, как на свадьбе... Вместо того чтобы серьёзно обсудить положение, посоветоваться, как жить дальше, — дуракуем и брешем про то, сколько у кого баб было... Всё же тёмный мы народец! Про образование и культуру и подумать грешно. А с другой стороны, кто с нами сравнится в привязанности к земле и лошадям, в умении воевать? То в драку лезем, то миримся и в обнимку плачем. Вон, даже Ларион, когда затянули «Скакал казак через долину», не сдержал слёзы... Добрые мы, пока нас не трогают. А зацепят — пощады не жди! Хотя... тоже не совсем верно. С Гражданской пошла по казачьему люду трещина. Расколола надвое! А на бурной реке льдины только расшибут одна другую...»

Перед тем как явился сменщик, по проспекту, лязгая гусеницами, походным порядком проследовала танковая колонна. Степан Тихонович поинтересовался у городского полицейского:

— Подходят или уходят?

— Снимаются, — буркнул охранник и добавил: — Под Сталинградом катавасия заварилась. Вроде бы немцев потеснили...

«Выходит, Яшка был прав, — встревожился Степан Тихонович. — Берут германцев в оборот... Хилится жизнь под откос!»