Норман запер за собой дверь и пошел к дому. Одежда висела на нем, словно тряпка. Мокрая, и, конечно, запачкана кровью, а потом его вырвало так, что он забрызгал весь кафель.

Но одежда — не самое главное. Есть вещи поважнее. Сначала надо их привести в порядок.

На этот раз он разберется с проблемой раз и навсегда. Он отдаст Маму туда, где она давно уже должна находиться. Другого выхода нет.

Панический страх, ужас, отвращение и тошнота, — все прошло, уступив место опьяняющей решимости. То, что случилось, было трагедией, невыразимо страшным событием, но больше такого не произойдет. Он чувствовал себя новым человеком, — словно только теперь обрел право быть самим собой.

Норман торопливо взобрался на крыльцо дома и нажал ручку двери. Она была не заперта. В гостиной еще горел свет, но там никого не было. Он быстро огляделся по сторонам, затем поспешил по лестнице на второй этаж.

Дверь в Мамину комнату была распахнута, свет настольной лампы проникал в холл. Он вошел, даже не подумав постучать. Все — больше нет смысла играть в эту игру. Теперь ей не уйти от ответа.

Не уйти…

Но ведь она ушла!

Спальня была пуста.

Он заметил примятые простыни на том месте, где она недавно лежала, откинутое одеяло, раздвинутые занавески на старинной кровати с пологом, ощутил едва различимый терпкий запах, еще витавший в воздухе. В углу все так же примостилось кресло-качалка, а на туалетном столике в неизменном порядке стоят безделушки. Все было как всегда; в Маминой комнате никогда ничего не менялось. Но Мама исчезла.

Он подошел к шкафу, перебрал одежду на вешалках. Здесь острый запах пронизывал все, так что Норман чуть не задохнулся, но к нему еще примешивался какой- то другой. Только когда нога его ступила на что-то скользкое и липкое, Норман посмотрел вниз и понял, откуда этот незнакомый запах. На полу, скомканное, лежало одно из платьев Мамы, вместе с ее шарфом. Он нагнулся, чтобы поднять их, и содрогнулся от омерзения, заметив темно-красные пятна засохшей крови.

Значит, она все-таки потом вернулась сюда; вернулась, переоделась в чистое и снова ушла.

Он не может вызвать полицию.

Это важно помнить всегда. Нельзя вызывать полицию. Даже сейчас, когда он знает, что она ушла, нельзя вызывать полицию. Потому что она не отвечает за свои действия. Она больна.

Одно дело — осознанное, хладнокровно задуманное убийство, но болезнь — совсем другое. Если у человека поврежден рассудок, он не считается настоящим убийцей. Это все знают. Только вот иногда суд не верит этому. Норман читал о таких делах. Но даже если они поверят, что она больна, ее все равно заберут отсюда. Не в лечебницу, нет, в одно из этих страшных заведений. В Госпиталь штата для душевнобольных преступников. Норман обвел взглядом чистенькую старомодную комнату, на обоях которой переплетались вьющиеся розы. Он не может отнять у Мамы все это, он не может допустить, чтобы ее заперли в убогой камере. Сейчас ему ничего не угрожает — ведь полиция не знала о существовании Мамы. Она не выходила за пределы дома, так что никто не знал… Той девушке можно было сказать про Маму, потому что она уедет и никогда не увидит больше их дом. Но полиция не должна ничего знать о Маме и ее повадках. Они запрут ее, так что Мама сгниет там заживо. Что бы она ни сделала, такого Мама не заслужила.

И ее никогда не схватят, потому что никто не знает, что она совершила.

Теперь он четко сознавал, что сможет скрыть это от всех. Сейчас нужно просто обдумать то, что случилось, обдумать все события, начиная с сегодняшнего вечера, обдумать хорошенько.

Девушка приехала сюда одна, сказала, что была за рулем весь день. Значит, она никуда не заезжала. К тому же, она, кажется, не знала, где находится Фервел, а в разговоре ни разу не упомянула другие города поблизости, так что скорее всего не собиралась навестить там кого-нибудь. Тот, кто ждал ее приезда, — если ее вообще ждали, — живет, очевидно, где-то дальше на севере.

Конечно, все это просто рассуждения, но получается вполне логично. Что ж, придется рискнуть и предположить, что он сейчас прав.

Да, она расписалась в книге регистрации, но это ничего не значит. Если кто-нибудь начнет расспрашивать, он скажет, что девушка провела в мотеле ночь и уехала.

Надо избавиться от тела и машины, а после постараться убрать следы, — вот и все, что от него требуется.

Ну, вторая часть работы будет нетрудной; он уже знал, как это сделать. Приятного мало, конечно, но и особых трудностей не придвидится.

И он избавится от необходимости сообщать в полицию. А Мама будет избавлена от страшной расплаты

О нет, он не собирается отступать от своего решения; теперь от этого не уйти, и он обязательно разберется с Мамой, но только после.

Серьезная проблема — как уничтожить улики. «Корпус деликти».

Мамино платье и шарф придется сжечь, одежду, которая сейчас на нем, — тоже. Нет, лучше сделать это после того, как он избавится от тела.

Норман скатал окровавленную ткань и отнес ее вниз Сдернул с вешалки в коридоре старую куртку и комбинезон, скинул свою одежду на кухне и натянул их. Сейчас нет смысла умываться — все это подождет, пока Норман не закончит грязную работу.

Но Мама-то не забыла умыться, когда вернулась Здесь, в кухонном умывальнике, были ясно видны розовые пятна и следы румян и пудры.

Когда он вернется, надо не забыть все тщательно вымыть, отметил он про себя. Потом Норман сел и переложил в карманы комбинезона все, что было внутри превратившейся в тряпки одежды. Жаль выбрасывать хорошие вещи, вроде этих, но ничего не поделаешь. Если хочешь что-то сделать для спасения Мамы…

Норман спустился в подвал и открыл дверь старой кладовой, где хранились фрукты. Он нашел, что искал, — негодная корзина для белья с закрывающейся на пружину крышкой. Она достаточно большая и прекрасно подойдет сейчас.

Прекрасно подойде т, — господи, как можно думать такое о вещах, которые ты собираешься сделать?

Он передернулся, представив себе, что ему предстоит, потом с шумом втянул в себя воздух. Сейчас нет времени на самоанализ или самобичевание. Надо думать только о деле, собраться. Надо быть очень собранным, очень внимательным и хладнокровным.

Норман хладнокровно запихал перепачканную одежду в корзину. Хладнокровно взял со стола рядом со ступеньками, ведущими в подвал, кусок клеенки. Хладнокровно и спокойно вернулся наверх, включил в кухне свет, выключил свет в коридоре и шагнул в темноту, неся с собой корзину, прикрытую клеенкой.

Здесь, в темноте, труднее оставаться хладнокровным. Труднее заставить себя не думать о сотне вещей, из-за которых может все рухнуть.

Мама ушла из дома — куда? Может быть, она бредет по шоссе, чтобы ее увез с собой любой, кто проедет мимо? Может быть, она все еще в шоке от происшедшего, и истерика заставила ее выболтать правду первому встречному? Она вправду убежала или просто пошла куда глаза глядят, словно во сне, не соображая, что делает? Может быть, она прошла к лесу позади их дома, по узкой десятиакровой полоске принадлежащей им земли, протянувшейся до болот? Может быть, ему лучше сначала поискать ее?

Норман вздохнул и покачал головой. Он не может рисковать. Особенно сейчас, когда в мотеле, в ванной, скорчившись лежит истерзанный кусок мяса. Оставлять все так гораздо опаснее.

У него хватило сообразительности, чтобы выключить свет и в конторе, и в ее номере, прежде чем уйти. Но все равно, кто может знать, не придет ли в голову какому-нибудь полуночнику заявиться сюда и совать нос всюду в поисках хозяина? Сейчас такое бывало редко, но все-таки время от времени сигнал отмечал появление очередного постояльца; иногда это случалось в час- два ночи. И по крайней мере один раз каждую ночь мимо проезжала полицейская патрульная машина. Они почти никогда здесь не останавливались, но все может случиться.

Он, спотыкаясь, брел сквозь непроглядную мглу безлунной ночи. Дорожка была посыпана гравием, и ее не размыло, но земля за домом наверняка стала мягкой от дождя. Останутся следы. Вот еще одна проблема. Он оставит следы, которых даже не сможет заметить! Если бы только сейчас стало светло! И как-то сразу эта мысль заслонила все другие — скорее уйти от темноты…

Норман почувствовал огромное облегчение, когда в конце концов добрался до цели, открыл дверь в комнату девушки и занес туда корзину; потом опустил ее на пол и включил свет. Мягкое сияние на мгновение заставило его расслабиться, но потом Норман вспомнил, что позволит ему увидеть этот свет, когда он войдет в ванную.

Он стоял в центре спальни, он начал дрожать.

Нет, я не смогу сделать это. Я не смогу глядеть на нее. Я не зайду туда! Нет!

Но ты должен. Другого выхода нет. И перестань говорить сам с собой!

Это было важнее всего. Он должен перестать. Он должен снова стать хладнокровным и спокойным, как раньше. Он должен взглянуть в лицо реальной жизни.

Но что такое реальная жизнь?

Труп девушки. Девушки, которую убила его мать. Страшное зрелище, страшная реальность.

Если он убежит, это не вернет девушке жизнь. И если выдать Маму полиции, она тоже не воскреснет. Лучшее, что можно сделать, единственное, что можно сделать, — избавиться от улик. И не из-за чего чувствовать себя виноватым.

Но он не смог сдержать тошноты, головокружения, спазмов, сжимавших желудок, когда пришлось войти в ванную и сделать то, что надо было сделать. Нож он увидел почти сразу, он лежал под телом. Норман немедленно опустил его в корзину. В карманах комбинезона он нашел пару перчаток; пришлось надеть их, прежде чем Норман смог заставить себя прикоснуться к остальному. Страшнее всего было с головой. Больше ничего отрублено не было, только глубокие порезы, и ему пришлось сначала подогнуть ноги и сложить руки обезглавленного трупа, а потом завернуть в клеенку и запихнуть в корзину поверх скомканной одежды. Когда все было сделано, он плотно захлопнул крышку.

Оставалось еще вычистить ванную и душевую, но это он сделает, когда вернется.

Теперь надо вытащить корзинку в спальню, оставить ее там, найти сумочку девушки и взять оттуда ключи от машины. Норман осторожно приоткрыл дверь, всматриваясь в дорогу, ища глазами огни машин. Ничего — никто не проезжал здесь в течение нескольких часов. Можно только надеяться, что никто и дальше не появится.

Он весь покрылся потом еще до того, как с трудом открыл багажник машины и запихнул туда корзину; вспотел не от усилий — от страха. Но он все сделал как надо, а потом, в комнате, принялся запихивать разбросанные платья в сумку и большой чемодан, лежащий на кровати. Он собрал туфли, чулки, лифчик, трусики. Хуже всего было, когда пришлось взять в руки лифчик, трусики. Если бы желудок не был пустым, его бы стошнило. Но в желудке было пусто, он словно высох от страха, и страх покрыл каплями пота кожу.

Что теперь? Платки, шпильки — мелочи, которые женщины оставляют в разных местах комнаты Да и еще кошелек. Там было немного денег, Норман даже не заглянул внутрь. Зачем ему деньги? Он просто хо тел избавиться от всего этого — и быстро, пока еще ему сопутствовала удача.

Он положил вещи в машину, на переднее сиденье. Потом запер дверь комнаты на ключ. Снова осмотрел шоссе. Никого.

Норман включил зажигание и передние фары. Здесь таилась опасность. Но без зажженных фар он не сможет добраться до цели, особенно когда поедет через лес. Он ехал медленно, вверх по дорожке позади мотеля, по гравию, устилавшему путь к дому. Гравием была посыпана и дорога, ведущая к задней стороне здания, заканчивающаяся у старого сарая, приспособленного под гараж длД машины Нормана.

Он переключил скорость, и колеса зашуршали по траве. Теперь он вел машину по полю, то и дело подскакивая на сиденье. Через поле тянулась полоса изрытой колесами земли, — он нашел ее. Время от времени Норман ездил по этому пути на своей машине с прицепом в лес, окаймлявший болота, чтобы собрать дрова для кухонной печи.

Это он и сделает завтра, решил Норман. Сразу, как встанет, отправится как всегда на машине с прицепами к тому месту. Тогда следы от колес его машины покроют сегодняшние. А если возле болот останутся следы ног, завтрашняя поездка объяснит и их.

Может, и не придется ничего объяснять. Остается только надеяться, что удача не покинет его.

Удача сопутствовала ему, когда он достиг края трясины; она помогла Норману сделать все, что нужно было сделать. Он отключил фары и продолжил работу в темноте. Это было нелегко и заняло много времени, но он все-таки смог сделать всё как надо. Включив зажигание, дал задний ход, выскочил из машины и смотрел, как она медленно катится вниз по склону в мутную трясину. На склоне тоже останутся следы шин, надо не забыть потом разровнять там землю. Но сейчас это было неважно. Главное, чтобы затонула машина. Теперь он мог видеть, как жидкая грязь пузырится и булькает, медленно всасывая колеса. О господи, она должна затонуть! Если сейчас ничего не получится, он не сможет вытянуть ее оттуда и повторить все снова. Она должна затонуть! Мутная жижа медленно, очень медленно наползала на крылья. Сколько уже он стоит здесь? Кажется, прошли многие часы, а машина все еще не скрылась в болоте Но вот жижа достигла ручки дверцы; под ней скрывается лобовое стекло, боковые стекла. Стояла мертвая тишина; болото медленно и беспощадно заглатывало машину, сантиметр за сантиметром. Теперь был виден только ее верх. Неожиданно раздался странный шум, словно великан громко тянул в себя воду, отвратительный чавкающий звук: хлоп! И машина исчезла. Она скрылась под поверхностью болота.

Норман не знал, какая здесь глубина. Он мог только надеяться, что машина продолжит свой путь, пока не достигнет дна, откуда никто ее не достанет.

Он отвернулся, поморщившись. Ну что ж, эта часть работы сделана. Машина затонула в болоте. Корзина заперта в багажнике. Тело лежит внутри корзины Скорченное туловище и окровавленная голова…

Но он не может думать об этом. Он не должен думать об этом. Еще не вся работа выполнена.

И он выполнил эту работу, двигаясь словно автомат. В конторе нашел мыло и моющий порошок, щетку и ведро. Сантиметр за сантиметром, он выскреб ванную; потом настал черед душевой. Когда он сосредоточивал все внимание на том, чтобы ничего не пропустить, было не так тяжело, хотя запах заставлял желудок сжиматься.

После Норман снова внимательно осмотрел спальню. Удача все еще не покинула его: под кроватью он нашел сережку. Тогда, вечером, он не заметил в ее ушах сережек; но, наверное, она все же носила их. Может быть, серьга выпала, когда девушка распускала волосы. Если же нет, где-то здесь должна быть вторая. У Нормана глаза слипались от утомления, но он продолжил поиски. В комнате ничего не было: значит, серьга лежит где-то среди ее вещей, или осталась в ухе. Так или иначе, сейчас это не имеет никакого значения. Просто надо избавиться от находки. Завтра он бросит серьгу в болото.

Теперь остался только дом. Осталось вычистить умывальник в кухне.

Когда он вошел в холл, дедушкины часы показывали почти два часа. Глаза все время слипались, но он заставлял себя смывать пятна с верхнего края раковины. Потом стянул покрытые высохшей грязью башмаки, комбинезон, сорвал с себя куртку и носки и помылся. Вода была ледяной, но это не взбодрило его. Тело словно потеряло чувствительность.

Завтра утром он вернется на своей машине к тому месту, на нем будет та же одежда; неважно, что она заляпана грязью и тиной. Главное, нигде Не останется пятен крови. На его одежде, на его теле, на руках.

Ну вот. Он опять стал чистым. Его руки чисты. Он способен двигать онемевшими ногами, заставлять их нести онемевшее тело вверх по лестнице, в спальню; теперь юркнуть в постель и заснуть. Заснуть с чистыми руками…

Уже в спальне, натягивая пижаму, он вспомнил, что осталась еще одна проблема.

Мама не вернулась домой.

Она все еще бродила где-то, Бог знает где, посреди ночи. Он должен снова одеться и выйти из дома, он должен найти ее.

Должен? А почему?

Мысль прокралась в голову, когда оцепенение уже мягко, незаметно обволакивало сознание, волю и кутало их в шелковое покрывало тишины.

Почему он должен думать о Маме после всего, что она натворила? Возможно, ее уже забрали, или скоро заберут. Возможно, она даже выболтает все, что произошло. Но кто ей поверит? Нет доказательств, теперь уже нет. Ему просто надо все отрицать. Может быть, не придется делать даже этого, каждый, кто увидит маму, услышит ее дикие признания, поймет, что она полоумная. И тогда они запрут ее, запрут в комнате, от которой у нее не будет ключа, из которой она не сможет выбраться, как выбралась сегодня; и все кончится.

Раньше, вечером, такое не приходило ему в голову, он чувствовал себя по-другому, вспомнил Норман. Но все это было до того, как пришлось вновь зайти в ванную, до того, как пришлось откинуть занавески душевой и увидеть… страшное.

Это Мама во всем виновата, из-за нее он страдает. Из-за нее пострадала несчастная беззащитная девушка. Она взяла мясницкий тесак; этим тесаком Мама рубила и резала живую плоть — только маньяк способен на такое дикое зверство Надо смотреть правде в лицо. Она и есть маньяк. Она заслуживает того, чтобы ее изолировали, ее необходимо изолировать не только ради безопасности других, но и для ее собственного блага.

Если кто-нибудь подберет ее на дороге, он позаботится, чтобы все так и произошло.

Но на самом деле она вряд ли пойдет к шоссе. Скорее всего, Мама прячется где-то рядом с домом или во дворе. Может быть, она даже прокралась вслед за ним к болотам; следила за ним все это время. Да, если она действительно сошла с ума, все может случиться. Если Мама и вправду пошла за ним туда, возможно, она поскользнулась. Вполне возможно, там было совсем темно. Перед глазами встала картина: машина погружается в темную пучину, как в зыбучие пески.

Его мысли путались; он с трудом сознавал, что лежит в постели, уже давно лежит в постели, под одеялом. Но теперь он не размышлял, что делать дальше, и не думал о Маме, о том, где она сейчас. Теперь он в и- д е л ее. Да, он ясно видел ее, и в то же время чувствовал, что веки сомкнуты, и понимал, что лежит с закрытыми глазами.

Он смотрел на Маму; она была в трясине. Вот где она была, в трясине, свалилась в темноте со склона, и теперь ей не выбраться. Жидкая грязь пузырилась вокруг колен, она пыталась дотронуться до ветки, до чего-нибудь, чтобы вытянуть себя из болота; бесполезно. В трясину ушли бедра, платье задралось и облепило тело, собравшись складками между ног. Бесстыжий мальчишка, нельзя смотреть.

Но ему хотелось смотреть на нее, ему хотелось смотреть, как она погружается в мягкую, обволакивающескользкую, влажную темноту. Она заслужила это, она заслужила смерть в трясине, она уйдет в трясину вместе с несчастной, ни в чем не повинной девушкой. Так ей и надо. Еще немного, и он навеки избавится от той, и от другой — от жертвы и от убийцы, от Мамы, от ведьмы, шлюхи-Мамы, она будет там в грязной липкой жиже, пусть так будет, пусть она утонет в отвратительной грязи…

Теперь жижа поднялась выше ее груди, нельзя думать о таких вещах, он никогда не позволял себе думать о Маминой груди, он не должен, и хорошо, что они исчезают, навсегда погружаются в темноту, так что никогда не надо будет думать о таких вещах. Но теперь она задыхалась, словно рыба, ловила ртом воздух; из-за этого он тоже задыхался; он чувствовал, что задыхается вместе с Мамой, и тогда (но это сон, это должен быть просто сон!) вдруг все стало наоборот: Мама стояла на твердой земле, на краю болота, а тонул он, Норман. Он погрузился в жижу по самую шею, и некому прийти на помощь, неоткуда ждать спасения, не за что уцепиться, разве что Мама протянет руку. Она может спасти его, только она! Норман не хочет утонуть, он не хочет задохнуться в болоте, он не хочет уйти на дно, как ушла на дно девушка-шлюха. Теперь он вспомнил, почему шлюха здесь; она здесь, потому что се убили. Ее убили, потому что она была грешницей. Она обнажила себя перед ним, нарочно дразнила его, соблазняла скверной своего тела. Ведь он и сам хотел убить ее, когда она начала искушать его, потому что Мама все рассказала ему о грехе и пороке, о том, как Дьявол принимает личины и сеет порок, и о том, что «не должно оставлять ведьму- шлюху в живых»…

Мама сделала это, чтобы защитить его. Нельзя просто смотреть, как она умирает, она была права. Он нуждался в ней сейчас, а она — в нем, даже если она полоумная, она не даст ему уйти на дно. Она не может.

Мерзкая жижа обхватывала горло, ласкала губы; когда он откроет рот, она проникнет внутрь, но пои- шлось сделать это, чтобы закричать. Он кричал: «Мама, Мама, спаси меня!»

Потом болото вокруг него исчезло, он снова был в своей кровати, среди родных стен, и тело было мокрым от пота, а не от липкой, влажной мерзости. Теперь он понял, что это был сон, даже еще не слыша ее голоса, голоса Мамы, сидящей возле кровати.

— Все хорошо, сынок. Я с тобой. Все хорошо. Все в порядке. — Он чувствовал тяжесть ее руки на лбу, рука была прохладной, как высохший пот. Он хотел открыть глаза, но Мама сказала: — Спокойно, сынок. Тебе надо снова заснуть.

— Но я должен объяснить тебе…

— Я знаю. Я все видела. Ты ведь не думал, что я уйду и оставлю тебя одного, правда? Ты все сделал правильно, Норман. И сейчас все хорошо, все в порядке.

Да. Все было правильно, как и должно было быть. Она здесь, чтобы защитить его. Он — чтобы защитить ее. Уже погружаясь в сон, Норман окончательно принял решение. Они не будут упоминать о том, что произошло сегодня ночью, — ни сейчас, ни завтра. Никогда. И он больше не будет думать о том, чтобы отдать ее куда-нибудь. Что бы она ни сделала, ее место здесь, рядом с ним. Может быть, она полоумная, может быть, она убийца, но больше у него никого не было. И больше никого не нужно. Ему нужно одно — знать, что она рядом с ним, когда он засыпает в своей постели.

Норман вздрогнул, повернулся; наконец темная пучина, глубже и страшнее любого болота, неудержимо утянула его на самое дно.