Психиатрическое отделение Джорджтаунской больницы соседствовало с отделением невропатологии. Оно разделялось на две основные секции. В первой находились палаты для буйных. Здесь содержались пациенты, подверженные припадкам насилия. Параноики и активные кататоники. В лабиринте коридоров и палат затерялась парочка комнат, обитых войлоком. Уж что-что, а меры безопасности здесь соблюдались свято. В другой секции располагались так называемые «общие палаты».

Больные здесь не представляли опасности для окружающих. Большинство из них — люди преклонного возраста — попадали сюда по причине старческого слабоумия. В этих же палатах коротали свои дни и пациенты, страдающие шизофренией или депрессией, алкоголики или несчастные, перенесшие паралич. Кроме того, среди обитателей «общих палат» имелись и несколько пассивных кататоников. Замкнувшись в себе, они день за днем проводили в полной неподвижности с застывшими и странными выражениями лиц. Случалось, они вступали в разговор, являя при этом пример чрезвычайной исполнительности и скрупулезно следуя всем распоряжениям. В этих палатах не принималось никаких особых мер предосторожности. Пациентам разрешалось на денек-другой отлучаться из больницы. Пропуск им мог выписать кто угодно: от врача вплоть до подсобного рабочего.

— Кто выписывал ей пропуск? — осведомился Киндерман.

— Медсестра по фамилии Аллертон. Кстати, она как раз сегодня дежурит и явится сюда с минуты на минуту, — сообщил Темпл.

Они сидели в его небольшом уютном кабинетике рядом с дежурной стойкой. Киндерман разглядывал висевшие на стенах грамоты, дипломы и фотографии. На двух снимках красовался Темпл, на вид лет двадцати, в боксерской стойке, облаченный в спортивную форму университета. Взгляд его был свирепым. На других снимках Темпл обнимал какую-нибудь очередную кралю и широко улыбался в объектив. На столе лежал сувенир — маленький Экскалибур[13]. На подставке была выгравирована надпись: «использовать в экстренных случаях». К боковой тумбе стола кнопками был пришпилен лозунг: «Алкоголик — это тот, кто выпивает больше доктора». Разбросанные на столе бумаги были обильно посыпаны сигаретным пеплом. Киндерман повернулся к Темплу, стараясь избегать взглядом его расстегнутой ширинки.

— Я не могу поверить, — произнес следователь, — что эту женщину выпустили без сопровождения.

Пожилую женщину с пристани удалось, наконец, опознать. Киндерман показывал ее фотографию на всех дежурных постах больницы. В отделении психиатрии ее и опознали. Больной оказалась Мартина Отси Ласло. В «общую палату» ее перевели из окружной больницы, где она пробыла сорок один год. Болезнь Мартины классифицировали как кататоническую форму слабоумия. Оно началось у нее еще в юности. Этот диагноз оставался неизменным и поныне, с того самого момента, как Ласло перевели в открывшуюся в 19/0 году Джорджтаунскую больницу.

— Да, я просматривал ее историю болезни, — согласился Темпл, — и сразу понял, что там какая-то ерунда. Чего-то там явно не хватает. — Он прикурил и небрежно швырнул спичку в пепельницу, но промахнулся, и спичка упала на раскрытую историю болезни. Темпл мрачно проводил спичку взглядом.

— Черт их знает, чем они там занимаются. Она проторчала в окружной больнице целую вечность, так что никто и не помнит, с чего у нее крыша поехала. Ранние записи они куда-то засунули. А эти более чем странные пассы, которые она вытворяет руками, вот такие, — воскликнул Темпл и хотел было продемонстрировать их следователю, но тот оборвал его:

— Да, я видел, — спокойно произнес Киндерман.

— Правда?

— Она сейчас у нас в полиции.

— Я счастлив за нее.

Киндерман почувствовал неприязнь к врачу.

— Что означают эти движения? — поинтересовался он.

Вспыхнувшая над дверью лампочка прервала разговор.

— Войдите! — крикнул Темпл.

Порог кабинета переступила молодая, привлекательная медсестра.

— Да, доктор?

Врач взглянул на медсестру.

— Мисс Аллертон, вы выписывали пропуск Ласло в субботу?

— Простите?

— Ласло. Вы выписали ей пропуск в субботу, так? Медсестра озадаченно взглянула на него.

— Ласло? Нет, я не выписывала.

— А это что же такое? — удивился Темпл. Он взя\ со стола бланк пропуска и начал читать: «Фамилия и имя: Ласло Мартина Отси. Цель поездки: визит к брату в Фэрфакс, штат Виргиния. Срок: до 22 марта». — Затем передал листок медсестре. — Выдан в субботу и подписан вами.

Медсестра, изучая пропуск, нахмурилась.

— Это была ваша смена, — напомнил Темпл. — С двух часов дня до десяти вечера.

Девушка посмотрела на него.

— Сэр, я не писала этого, — заявила она.

Лицо врача побагровело.

— Ты шутишь, крошка?

Мисс Аллертон, ежась под взглядом Темпла, взволнованно заговорила:

— Нет, я не писала этого. Клянусь. Да ведь она никуда и не уезжала. Я делала вечерний обход в девять и видела ее в постели.

— Разве это не ваш почерк?

— Нет. То есть да. Ой, я не знаю! — воскликнула мисс Аллертон. Она снова уставилась на бланк пропуска. — Да, похож на мой почерк, но это все равно не моя рука. Чем-то все равно отличается.

— Чем же именно? — выпытывал Темпл.

— Я не могу сразу сказать. Но я точно знаю, что не писала этого.

— Дайте-ка посмотреть. — Темпл выхватил листок у нее из руки и стал внимательно изучать его. — Да, вижу, — наконец проронил он. — Вы имеете в виду эти закорючки?

— Можно мне? — вмешался Киндерман и протяну\ руку к документу.

— Конечно, — Темпл передал ему пропуск.

— Спасибо, — поблагодарил Киндерман, рассматривая листок.

— Я не писала этого, — стояла на своем медсестра.

— Да, возможно, вы правы, — пробормотал Темпл. Следователь взглянул на психиатра.

— Что вы только что сказали? — спросил он.

— Да нет, ничего. — Темпл окинул взглядом медсестру. — Все в порядке, крошка. Зайди ко мне попозже, я угощу тебя чашечкой кофе.

Медсестра Аллертон кивнула, затем, повернувшись, торопливо вышла из кабинета.

Киндерман вернул пропуск Темплу.

— Странно, вы не находите? Кто-то подделал пропуск мисс Ласло.

— Но ведь это же сумасшедший дом. — Психиатр беспомощно вскинул руки.

— Зачем и кому это могло понадобиться? — не унимался Киндерман.

— Я же вам объяснил. Тут все сплошь и рядом психи.

— Вы имеете в виду и персонал отделения?

— Конечно. Эти заболевания заразны, как чума.

— И кто же из вашего персонала уже заболел?

— Да будет вам. Перестаньте.

— Что перестать?

— Я просто пошутил.

— И вас не насторожил этот случай?

— Абсолютно. — Темпл небрежно смял пропуск и швырнул его в пепельницу, но опять промахнулся. — Ах, черт! Впрочем, это, скорее всего, чья-то плоская шуточка. А, может быть, кто-то из моих подчиненных точит на меня зуб.

— Но ведь если бы дело сводилось только к этому, — возразил следователь, — тогда шутник наверняка подделал бы именно ваш почерк.

— Возможно, вы и правы.

— По-моему, это называется паранойей.

— Умница. — Темпл прищурил глаза, и теперь они стали похожи на узенькие щелочки. Пепел с сигары упал прямо ему на пиджак. Темпл попробовал было стряхнуть его, но только размазал большое темное пятно. — Она могла и сама выписать себе пропуск.

— Кто? Мисс Ласло?

Темпл неопределенно пожал плечами:

— А почему бы и нет? Здесь всякое случается.

— В самом деле?

— Да нет, конечно, это весьма сомнительно.

— Кто-нибудь видел, как мисс Ласло покидала больницу? Ёе кто-нибудь сопровождал?

— Я пока этого не знаю, но постараюсь выяснить как моа$но скорее.

— Скажите, а после девятичасового обхода кто-нибудь еще раз проверяет больных?

— Да, ночная дежурная обходит палаты в два часа, — сообщил Темпл.

— А вы не могли бы спросить у нее, находилась ли в это время мисс Ласло в постели?

— Непременно. Я оставлю ей записку. Послушайте, а почему вас все это так интересует? Ведь это не имеет никакого отношения к убийствам.

— Каким убийствам?

— Вы меня прекрасно поняли. Я имею в виду того мальчишку и священника.

— В том-то и дело, что здесь имеется связь, — посерьезнел Киндерман.

— Впрочем, я так и подумал.

— Почему?

— Я-то ведь еще не окончательно тронулся.

— По-видимому, нет, — согласился Киндерман. — Вы на редкость сообразительный человек.

— Итак, какое имеет отношение Ласло к убийствам?

— Не знаю. Она замешана в этом деле, хотя и косвенно.

— Я теряюсь в догадках.

— Это обычное человеческое состояние.

— И вы считаете, что здесь она будет в полной безопасности?

— Скорее всего, да. И все же, вы точно уверены, что пропуск для нее был подделан?

— Ни на йоту не сомневаюсь.

— Кто же его подделал?

— Понятия не имею. Вы начали задавать вопросы по второму кругу.

— Этот необычный почерк с закорючками вам ни о чем не говорит?

Темпл уставился на Киндермана, а потом, неуверенно переведя взгляд, коротко бросил:

— Нет.

«Слишком поспешно», — отметил про себя Киндерман. Он молча оглядел врача, а затем неожиданно попросил:

— Объясните мне, пожалуйста, отчего мисс Ласло все время повторяет руками какие-то необычные движения?

Темпл снова повернулся к своему собеседнику. На этот раз на его лице сияла самодовольная ухмылка:

— видите ли, моя работа во многом похожа на вашу. Я ведь тоже в каком-то смысле сыщик. — Он весь подался вперед. — И вот что я выяснил. Уверен, вы все поймете и оцените. Движения Ласло кажутся не случайными, верно? Они всегда одни и те же. — Темпл попытался изобразить их. — Как-то раз я очутился в сапожной мастерской — мне надо было срочно отремонтировать ботинки — оторвалась подошва. И вот от нечего делать я принялся наблюдать за работой мастера, пока он пришивал мою подошву. Операцию, разумеется, выполняла специальная машина. Я подошел к мастеру и спросил: «Скажите, любезнейший, а как же вы раньше справлялись с этой задачей, когда у вас не было никаких машин?» Сапожник был уже в годах и говорил с акцентом, по-моему, у него в роду имелись сербы. А спросил я его просто по наитию, так как вдруг почувствовал, что мне очень важно узнать про это. «Раньше мы все делали руками», — ответил он и засмеялся, приняв меня, видимо, за дурачка. И тогда я его попросил: «А покажите, как». Он, конечно же, сразу заявил, что ему некогда заниматься подобной чепухой, но я предложил деньги, по-моему, долларов пять. И вот тогда он уселся рядом со мной, зажал между коленями ботинок и воображаемыми движениями, которыми прилаживают оторванные подошвы, начал «зашивать» его. И, поверите ли, его движения точь-в-точь походили на пассы Мартины Ласло. Я попал в точку! Пулей помчался в больницу и связался с ее братом в Виргинии. И знаете что? Как раз перед тем, как Ласло свихнулась, ее бросил парень, который обещал на ней жениться и клялся в вечной любви. Догадываетесь, кем работал этот пройдоха?

— Неужели сапожником?

— Вот именно. Она не вынесла потери, и сама как будто превратилась в своего возлюбленного. Когда тот ее бросил, Ласло было всего лишь семнадцать. Девушка не мыслила жизни без него и полностью отождествляла себя с этим негодяем. А сейчас ей уже стукнуло пятьдесят дра.

Киндерману стало грустно.

— Ну, и что вы об этом скажете? Я имею в виду способность выслеживать, — краснобайствовал психиатр. — Этот талант у вас либо есть, либо его просто нет. И проявляются такие способности довольно рано. ТоЛько-только закончив университет, я столкнулся с одним занятным пациентом. Он страдал депрессией. Несчастный утверждал, что постоянно слышит в ухе щелчки. И вот, после долгой беседы мне неожиданно пришла в голову идея. «А в каком именно ухе у вас щелкает?» — поинтересовался я. Он тут же ответил: «Всегда в левом». «А в правом никогда?» — не унимался я. «Нет, только в левом». «А можно, я послушаю?»— попросил я. «Пожалуйста», — согласился больной. Тогда я приложил к его уху свое и — поверите ли? — действительно услышал щелчки! И довольно громкие. Оказывается, молоточек у него в среднем ухе вечно соскальзывал и издавал эти злосчастные щелчки. Пришлось прибегнуть к помощи хирурга, и пациент сразу же почувствовал облегчение. А ведь он пролежал в психиатрическом отделении целых шесть лет. Именно эти щелчки и сводили его с ума — он сам себя считал психом, а отсюда и начиналась депрессия. Как только пациент понял, что щелчки ему не просто кажутся, что они реальны, он сразу же выздоровел.

— Да, просто потрясающе, — согласился Киндерман. — Ничего подобного я еще не слышал.

— Довольно часто я применяю и гипноз, — продолжал распинаться Темпл. — Хотя многие врачи не признают его, да и не верят в успех. И потом, гипноз считается в некоторых случаях даже опасным. Но взгляните на этих несчастных — неужели лучше оставить их в том положении, в каком они пребывают сейчас? Боже мой, да надо быть воистину изобретателем, чтобы облегчить их страдания! И всегда, помимо прочего, искать новые пути. Всегда. — Он тихо засмеялся. — Я тут еще кое-что вспомнил, — добавил Темпл. — Во времена студенчества мы проходили практику в гинекологическом отделении. И вот там я наткнулся на одну больную, женщину лет сорока, которая жаловалась на странные боли в половых органах. Я часто и подолгу беседовал с этой пациенткой, наблюдал за ней и пришел к выводу, что место ей не в гинекологическом отделении, а в сумасшедшем доме. Никаких гинекологических заболеваний у нее не обнаружили. Я был убежден, что она просто свихнулась. Я высказал свои соображения заведующему психиатрическим отделением, тот побеседовал с этой женщиной, но в конце концов заявил, что не согласен со мной. Тем не менее, время шло, и день за днем я все более убеждался, что наша подруга чокнутая. Но заведующий психиатрическим отделением и слышать о ней не хотел. И вот я решился. В один прекрасный день я улучил момент и вошел к ней в палату, прихватив с собой небольшую стремянку и резиновую простыню. Я запер дверь изнутри, накрыл женщину простыней до подбородка, вытащил свою дудку и от души помочился на кровать. Женщина не верила своим глазам. Тогда я спустился с лестницы, свернул клеенку и молча удалился, не забыв прихватить и стремянку. А потом начал выжидать. Буквально через день в столовой я наткнулся на молодого психиатра. Он пристально посмотрел на меня и заявил: «Послушайте, а ведь вы оказались правы насчет той женщины. Вы даже не представляете, что она тут понаплела медсестрам!»— Темпл с довольным видом откинулся на спинку кресла. — Да, иногда приходится многое придумывать. Очень многое.

— И для меня это был неплохой урок, доктор, — признался Киндерман. — В самом деле. Вы мне открыли глаза на кое-какие вещи. Знаете, многие врачи почему-то недолюбливают психиатров и в удобный момент не прочь покритиковать их.

— Идиоты, — буркнул Темпл.

— Между прочим, я сегодня обедал с одним из ваших коллег. Доктор Амфортас, невропатолог, может, слышали?

Психиатр прищурился:

— Уж Винс-то не преминул бы ущипнуть меня, это точно.

— Да нет же, — поспешил вступиться за своего нового знакомого Киндерман. — Ничего плохого о психиатрах он не говорил. Мы говорили совсем о другом.

— И что же?

— Он оказался очень симпатичным человеком. Кстати, вы не могли бы попросить кого-нибудь проводить меня до палаты Ласло? — Киндерман встал. — Мне необходимо осмотреть ее кровать.

Темпл поднялся с кресла и, свирепо взглянув на следователя, потушил сигару.

— Я сам вас провожу, — сердитым голосом предложил он.

— Нет-нет, ни в коем случае. Вы ведь чудовищно заняты. Я не могу быть таким навязчивым и отнимать у вас кучу времени. — Киндерман поднял руки, как бы умоляя Темпла остаться в кабинете.

— Какая ерунда, — возразил Темпл.

— Вы уверены?

— Это отделение — мое детище. И я по праву горжусь им. Пойдемте, я вам все покажу сам. — И он распахнул дверь.

— Это окончательное решение?

— Абсолютно.

Киндерман вышел в коридор. Темпл указал направо: — Вот сюда, пожалуйста. — И быстрым шагом устремился вдоль коридора. Киндерман едва поспевал за ним.

— И все же мне так неудобно, — наигранно сокрушался следователь.

— Лучше меня здесь никто ничего не покажет.

Отделение представляло собой настоящий лабиринт коридоров, перемежающихся небольшими холлами. По обеим сторонам этого лабиринта располагались многочисленные палаты, кое-где встречались конференц-залы и комнаты для персонала. Тут же находилась небольшая столовая и целый комплекс физиотерапии. Но настоящей гордостью отделения являлся, разумеется, зал отдыха с настольным теннисом и телевизором. Очутившись в этом помещении, психиатр указал на кучку больных, наблюдавших по телевизору какие-то спортивные соревнования. Большинство пациентов — люди пожилого возраста — уставились на экран в полном безразличии, словно не понимая, что там происходит. Все они были в пижамах, халатах и в одинаковых тапочках.

— Здесь-то и разыгрываются настоящие сражения, — сообщил Темпл. — С утра до вечера бедолаги с пеной у рта обсуждают, какую именно программу смотреть. А медсестра выступает в роли арбитра. Собственно, в этом и заключается вся ее работа.

— Похоже, они сейчас довольны своим выбором, — заметил Киндерман.

— Погодите. Я вам кое-что о них расскажу. Вон там, например, видите? Очень интересный пациент, — шепнул Темпл, указывая на одного из мужчин, внимательно следящих за происходящим на экране. На голове у больного была бейсбольная кепка. — Он страдает кастрофренией, — пояснил Темпл. — Считает, что враги высасывают у него из головы мысли. Не знаю. Может, в этом и на самом деле что-то есть. А вон там, позади него, стоит Лэнг. Когда-то он считался неплохим химиком, но внезапно начал слышать голоса на чистых магнитофонных лентах. Это были голоса умерших. Они отвечали ему на любые вопросы. В свое время он где-то раздобыл книгу, вот с этого-то все и началось.

«Почему мне это кажется таким знакомым?» — удивился вдруг Киндерман. Ему стало не по себе.

— Ну, а потом он стал слышать голоса и в ванной, когда принимал душ, — продолжал Темпл. — И в звуках любой текущей воды. Например, в струе из-под водопроводного крана. Или в шелесте океанского прибоя Дальше — еще хлеще. Голоса раздавались в шорохе листвы. И, наконец, они проникли в его сон. Несчастный никуда не мог от них деться. А сейчас он утверждает, что телевизор лишь чуть-чуть заглушает их.

— И из-за этих голосов он сошел с ума? — заинтересовался Киндерман.

— Нет, не так. Из-за того, что он сошел с ума, он и начал их слышать.

— Как щелчки в ухе?

— Нет, этот парень по-настоящему чокнутый. Уж вы мне поверьте. А вон, гляньте на ту даму в дурацкой шляпке. Местная красотка. Но у нее-то вроде дела понемногу идут на лад. Видите, вон та? — Он указал на пышную женщину средних лет, восседающую в кресле возле телевизора.

— Да, вижу, — подтвердил Киндерман.

— Ах, черт возьми, — удрученно буркнул Темпл. — Она меня заметила и уже прется сюда.

Женщина торопливым шагом приближалась к ним, оглушительно шаркая тапочками. Через пару секунд Киндерман уже разглядывал ее синюю фетровую шляпку, украшенную шоколадными плитками, которые она прикрепила к полям иголками.

— Не надо полотенец, — сообщила она Темплу.

— Не надо полотенец, — эхом отозвался психиатр.

Женщина круто развернулась и с гордым видом зашагала назад к телевизору.

— Дело в том, что раньше она припрятывала полотенца, — объяснил Темпл. — Воровала их у других больных и прятала. Но мне удалось ее вылечить. В течение первой недели она каждый день получала по семь полотенец дополнительно. Через неделю по двадцать штук ежедневно, а еще через неделю — уже по сорок. В результате у нее накопилось их столько, что в палате уже негде было повернуться, и вот, когда сестра принесла ей очередную порцию, наша красавица вдруг как закричит, да как примется метать из палаты полотенце за полотенцем. Теперь она видеть их не может. — Психиатр замолчал, наблюдая, как больная устраивается в кресле у телевизора, а затем добавил: —Думаю, что и с шоколадками нам удастся разобраться.

— Они у вас такие спокойные, — заметил Киндерман. Он огляделся. Больные, расположившиеся в креслах, либо глядели на экран, либо безразлично уставились в одну точку.

— Да, совсем как растения, — подхватил Темпл. Он многозначительно постучал пальцем по голове. — Никого нет дома. Разумеется, лекарства здесь не помогают.

— Лекарства?

— Да, таблетки, которые им обычно назначают. Торазин. Они получают его каждый день. Но толку мало.

— Скажите, а тележку с лекарствами сюда тоже доставляют?

— Разумеется.

— А кроме таблеток на ней еще что-нибудь привозят?

Темпл удивленно взглянул на Киндермана:

— Разумеется. А что?

— Ничего, просто так.

Психиатр пожал плечами.

— Особенно если тележка предназначена для палаты буйных.

— По-моему, именно там производят лечение шокотерапией?

— Сейчас ее почти не применяют.

— Почти?

— Ну, иногда, конечно, бывает, — спохватился Темпл. — Когда это крайне необходимо.

— Скажите, а в этих палатах среди пациентов есть врачи?

— Забавный вопрос, — улыбнулся Темпл.

— Считайте, это мое слабое место, — начал оправдываться Киндерман. — Если мне в голову приходит какая-нибудь ерунда, я должен сразу же высказать ее вслух.

Казалось, эти слова несколько озадачили Темпла, но он очень быстро пришел в себя и махнул рукой в сторону одного из больных — худощавого пожилого мужчины. Тот сидел у окна, тупо уставившись на улицу. Солнечные лучи попадали на него и разделяли сутулую фигуру на полосы света и тени. Лицо его абсолютно ничего не выражало.

— В пятидесятые годы он служил в Корее военным врачом, — поведал Темпл. — И там потерял гениталии За тридцать лет он не произнес ни слова.

Киндерман кивнул. Потом повернулся в ту сторону, где располагалась стойка дежурной медсестры Как раз в этот момент та что-то записывала в журнал Рядом с ней, облокотившись о стойку, стоял крепкий чернокожий санитар и безразлично рассматривал больных.

— Разве у вас здесь только одна сестра? — поинтересовался Киндерман.

— А больше и не надо, — спокойно откликнулся Темпл и, хлопнув себя по бедрам, уставился куда-то вдаль. — Видите ли, когда работает телевизор, единственным звуком в этой комнате является шарканье тапочек. Хотя, надо признаться, звук этот довольно неприятный. — Некоторое время он еще рассматривал что-то впереди себя, а затем взглянул на следователя.

Тот продолжал наблюдать за пациентом у окна. — Вы чем-то расстроены? — встревожился Темпл.

Кицдерман будто очнулся.

— Кто, я?

— Вы, кажется, любите погружаться в раздумья, верно? Я сразу заметил, как только вы переступили порог моего кабинета. С вами это часто происходит?

Киндерман с удивлением отметил про себя, что сейчас Темпл как никогда близок к истине. Войдя в его кабинет, следователь сразу почувствовал себя не в своей тарелке. Психиатр, похоже, начинал исподволь влиять на него. Как же это у него получалось? Киндерман взглянул на Темпла. В глазах доктора бурлила энергия.

— Такая уж у меня работа, — уклонился от ответа Киндерман.

— Так поменяйте ее. Знаете, один мне тут выдал: «Доктор, как быть, только начинаю есть свинину, меня сразу же одолевают головные боли», на что я ему ответил: «Завяжите со свининой».

— Простите, можно мне осмотреть палату мисс Ласло?

— Только в том случае, если вы немного приободритесь.

— Постараюсь.

— Вот и хорошо. Тогда пойдемте, я вас туда отведу. Здесь недалеко.

Темпл через зал провел Киндермана в коридор, затем в другой небольшой холл, и очень скоро они очутились в довольно уютной палате.

— Вещичек здесь негусто, — объявил Темпл.

— Да, я вижу.

Иными словами, палата оказалась пуста. Киндерман открыл шкаф. Там висел синий халат. Следователь обыскал ящики, но во всех хоть шаром покати. В ванной обнаружилось несколько полотенец и мыло. Других вещей в комнате не было. Киндерман еще раз окинул взглядом скромное помещение. И вдруг почувствовал на лице холодное дуновение. Казалось, ветерок промчался сквозь тело лейтенанта и точно так же внезапно стих. Киндерман взглянул на окно, но оно было закрыто. Странное чувство охватило следователя. Он по смотрел на часы и про себя отметил точное время: три часа пятьдесят пять минут.

— Да, ну мне пора идти, — засобирался Киндерман. — Огромное вам спасибо.

— Всегда к вашим услугам, — отозвался Темпл.

Психиатр вывел Киндермана из палаты и проводил до холла, откуда начиналось отделение невропатологии. У самого выхода они расстались.

— Ну, а мне надо назад, — торопливо бросил Темпл. — Дальше сами доберетесь?

— Разумеется.

— Был ли я вам полезен, лейтенант?

— Еще как!

— Чудесно. И если у вас снова начнется депрессия, звоните или лучше заходите сразу. Думаю, что смогу вам помочь.

— А какой школы в психиатрии вы придерживаетесь?

— Я убежденный бихевиорист, — ответил Темпд. — Вы мне подробно излагаете все факты, а я вам наперед говорю, что сделает любой человек.

Киндерман уставился в пол и покачал головой.

— И что же это означает? — поинтересовался Темпл.

— Нет-нет, ровным счетом ничего.

— Ну уж меня-то вы не проведете, — запротестовал Темпл. — У вас какие-то проблемы?

Киндерман поднял взгляд и уловил злобный огонек в глазах психиатра.

— Просто мне всегда было жаль бихевиористов, доктор. Они ведь никогда не поблагодарят соседа по столику: «Спасибо, что передали мне горчицу».

Психиатр стиснул зубы и процедил:

— Так когда вернется Ласло?

— Сегодня вечером. Я позабочусь об этом.

— Хорошо. Просто великолепно. — Темпл толкнул стеклянную дверь. — Мы еще увидимся, лейтенант, — произнес он и скрылся в коридоре.

Киндерман некоторое время постоял, прислушиваясь к звуку быстро удаляющихся шагов, и когда они стихли, неожиданно для самого себя испытал облегчение. Тяжело вздохнув, он почувствовал, будто все же забыл кое-что. Рука его нащупала оттопыривающийся карман, — там лежали книги, купленные для Дайера. Следователь повернулся и быстро зашагал прочь.

Когда Киндерман заглянул в палату, Дайер по- прежнему лежал на кровати и читал.

— Ну, как же ты долго шлялся, — пожаловался он. — Мне тут уже несколько раз переливали кровь.

Киндерман подошел к кровати и выгрузил книги прямо на живот Дайера.

— Вот все, что ты заказывал, — доложил он. — «Жизнь Моне» и «Беседы с Вольфгангом Паули». Знаете ли вы, святой отец, за что распяли Христа? Он тоже прятал эти книжонки, боясь, что другие их обнаружат.

— Ну, не будьте таким снобом.

— Да, святой отец, а вы слыхали о иезуитской миссии в Индии? Может, и для вас там найдется работенка? И мухи там не такие уж и злые, как люди судачат. А очень даже милые — всех цветов радуги. Кстати, «Угрызения совести» уже перевели на хинди и все, к чему вы так привыкли, вам будут сразу же непременно доставлять первым рейсом. А еще там можно приобрести сразу несколько миллионов экземпляров «Камы Сутры».

— Это я уже проштудировал.

— Я и не сомневался. — Киндерман подошел к краю кровати, где лежала медицинская карта Дайера и, пробежав ее глазами, положил на место.

— Вы уж простите меня, если я прекращу нашу милую мистическую беседу. Эстетика в непомерных количествах вызывает у меня страшную головную боль. Кроме того, в соседних палатах меня ждут еще два священника: Джо ди Маджо и Джимми Криик. Посему я оставляю вас.

— Оставляйте.

— А к чему такая спешка?

— Я хочу вернуться к «Угрызениям».

Киндерман повернулся и направился к выходу.

— Разве я что-то не так сказал? — забеспокоился Дайер.

— Мать Индия зовет нас к себе, святой отец.

Киндерман вышел из палаты. Как только он скрылся из виду, Дайер, глядя в открытую дверь, улыбнулся.

— Прощай, Билл, — тихо проговорил он и снова углубился в чтение.

Вернувшись в участок, Киндерман миновал шумную приемную, вошел в свой кабинет и плотно прикрыл дверь. Аткинс уже ждал его, прислонившись к холодной стене. На сержанте поверх синих джинсов и теплой водолазки была наброшена блестящая черная кожаная куртка.

— Мы погружаемся слишком глубоко, капитан Немо, — посетовал Киндерман, грустно глядя в глаза своему помощнику. — Корпус может не выдержать такого давления. — Он не спеша подошел к столу. — То же самое и с моей обшивкой. Аткинс, о чем ты все время думаешь? Довольно «Двенадцатую ночь» гонят не здесь, а в кинотеатре напротив. А это еще что такое? — Следователь нагнулся и, взяв со стола два рисунка, посмотрел на них, а потом исподлобья взглянул на Аткинса. — И это что, подозреваемые? — раздраженно вскинулся он.

— Никто в точности не запомнил их, — попытался оправдаться Аткинс.

— Сам вижу. Старик смахивает скорее на сушеный плод авокадо. А второй меня просто сбивает с толку. Разве у него были усы? Что-то я не припомню, чтобы в церкви мне хоть кто-нибудь обмолвился об усах.

— Это мисс Вольп вспомнила.

— Мисс Вольп… — Киндерман бросил рисунки на стол и устало потер рукой лицо. — Мисс Вольп, познакомьтесь, это Джулия Фебрэ.

— Мне надо вам кое-что сообщить, лейтенант.

— Только не сейчас. Неужели ты не видишь, что я готовлюсь к смерти? А ведь это требует от человека полной сосредоточенности и абсолютного внимания. — Киндерман тяжело опустился в кресло и уставился на рисунки. — Вот Шерлоку Холмсу было намного легче, — заворчал он. — Ему ведь не подсовывали таких портретов собаки Баскервилей. И уж, конечно, мисс Вольп не идет ни в какое сравнение с Мориарти[14]