Восемь убийц, Иван Драгомилов, Уинтер Холл и Груня Константин сидели за общим столом в отдельном кабинете ресторана «Пудель». Ужин проходил весело, почти празднично, даже несмотря на то что Харкинс и Хановер строго придерживались вегетарианской диеты, Луковиль избегал приготовленной пищи и заказал большую тарелку салата, сырую репу и морковь, а Олсуорти ограничился орехами, изюмом и бананами. С другой стороны, худосочный Брин с удовольствием проглотил стейк с кровью и категорически отказался от вина. Драгомилов и Хаас пили некрепкий местный кларет, в то время как Холл, Грей и Груня успешно расправлялись с пинтой легкого рейнского вина. Старкингтон, однако, начал с двух коктейлей «мартини», а потом то и дело прикладывался к огромной кружке вюрцбургского пива. Разговор шел откровенный, хотя за столом царила теплая атмосфера дружбы и искреннего расположения.

– Если бы ваша дочь не появилась столь некстати, мы непременно бы вас прикончили, – обратился к Драгомилову Старкингтон.

– Дорогой Старкингтон, поверьте: если девочка кого-то и спасла, то только вас, – возразил шеф. – Я бы непременно взорвал всех семерых.

– Ничего подобного, – вступил в разговор Брин. – Насколько я могу судить, кабель шел к кустам, где прятался Хаас.

– Это чистая случайность, не более того, – небрежно заметил Драгомилов, однако легкого разочарования скрыть не смог.

– С каких пор случайность не считается фактором эволюции? – академическим тоном осведомился Хановер.

– Вы ни за что не нажали бы на кнопку, шеф, – заверил Хаас, а в то же самое время Луковиль задиристо возразил Хановеру:

– А с каких пор случайность считается фактором эволюции?

– Полагаю, ваше разногласие носит исключительно терминологический характер, – примирительно заметил Уинтер Холл. – Кстати, Хановер, знаете, что это консервированная спаржа?

Агент тут же забыл о научном споре и с отвращением отодвинул тарелку.

– Никогда не ем консервы! Вы уверены, Холл? Уверены?

– Спросите официанта. Он подтвердит.

– Ничего страшного, дорогой Хаас, – парировал Драгомилов. – В следующий раз непременно нажму кнопку, и вы уже не сможете помешать, потому что окажетесь на противоположном конце провода.

– Ничего не понимаю! Не может быть! – в отчаянии крикнула Груня. – Должно быть, все вы просто шутите, разыгрываете друг друга, а заодно и меня. Сидите за одним столом, как добрые друзья, едите и пьете вместе и мило рассказываете, каким способом намерены совершить убийство. – Она повернулась к Холлу. – Разбуди меня, Уинтер. Должно быть, сплю.

– Если бы! – пожал плечами тот.

Груня обратилась к Драгомилову.

– Тогда ты разбуди!

– Ты не спишь, дорогая, – отозвался и он.

– Но если я не сплю, – продолжила Груня решительно, даже сердито, – значит, вы сами сомнамбулы. Очнитесь! Умоляю, очнитесь! Пусть произойдет землетрясение – что угодно, лишь бы вы пришли в себя. Отец, в твоих силах все исправить. Отмени приказ, который сам же дал.

– Разве не понимаете? Это невозможно! – заявил через стол Старкингтон.

Драгомилов в свою очередь покачал головой.

– Неужели ты, Груня, согласишься на то, чтобы я нарушил данное слово?

– А вот я не боюсь ничего нарушить! – перебил Холл. – Приказ основан на моем заказе. Отменяю его. Верните мои пятьдесят тысяч долларов или потратьте деньги на благотворительность. Неважно, куда уйдет вся сумма. Лишь бы Драгомилов остался в живых!

– Не забывайте свое место, – сурово порекомендовал Хаас. – Вы всего лишь клиент бюро, и ничего больше: как только обратились к нам за услугами, сразу же оказались связаны определенными условиями. Можете сколько угодно пытаться расторгнуть договор, но теперь он существует независимо от вас. Дело всецело принадлежит бюро, а бюро никогда договоров не нарушает и не нарушит впредь. Если данное слово лишится абсолютной веры, если перестанет быть таким же надежным, как сама земля, то жизнь утратит надежду, а из-за неистребимой фальши мир погрузится в вечный хаос. Мы отвергаем фальшь и доказываем собственную правоту действиями, опровергающими конечность существования мира. Я прав, коллеги?

Последовало единодушное одобрение, а Драгомилов даже привстал, крепко пожал Хаасу руку и гордо произнес внезапно ожившим, полным чувства голосом:

– Надежда мира! Высшая раса! Вершина эволюции! Справедливые, полные королевской мудрости правители! Реализация всех устремлений и мечтаний! Растворившийся в солнечном свете туман! Свершившееся обещание и прикосновение высшего существа!

Хановер поднялся со своего места, подошел к шефу и в порыве дружеского восторга, в экстазе интеллектуального восхищения крепко его обнял. Груня и Уинтер в отчаянии переглянулись.

– Королевская мудрость, – беспомощно пробормотал Холл.

– Психиатрические лечебницы переполнены обладателями королевской мудрости, – добавила мисс Константин.

– Логика! – презрительно хмыкнул он.

– Пожалуй, я тоже напишу книгу, – заявила Груня. – И назову свой труд так: «Логика безумцев, или Почему мыслители сходят с ума».

– Никогда еще наша логика не получала более убедительного доказательства, – обратился к ней Старкингтон, как только торжество мудрых королей немного успокоилось.

– Своей логикой вы творите насилие, – возразила она гневно. – Готова доказать…

– Логически? – быстро вставил Грей, вызвав своим вопросом всеобщий смех, к которому присоединилась даже сама мисс Константин.

Чтобы привлечь внимание, Холл торжественно поднял руку.

– Пожалуй, пришла пора обсудить, сколько ангелов поместится на острие иглы.

– Стыдитесь! – возмущенно воскликнул Луковиль. – Этот вопрос безнадежно устарел. Мы ученые, а не схоласты.

– И можете доказать это с такой же легкостью, как наличие ангелов, иглы и всего прочего, – в гневе парировала Груня.

– Если я когда-нибудь выберусь из болота вашей демагогии, то раз и навсегда откажусь от логики! – сердито заключил Холл. – Больше ни за что не пущусь в теоретические рассуждения!

– Вот оно, яркое свидетельство интеллектуального переутомления, – сочувственно заметил Луковиль.

– Только на самом деле ничего подобного не произойдет, – возразил Харкинс. – Мистер Холл не сможет отвергнуть логику. Таково его наследие – гуманитарное наследие, которое отличает человека от низших…

– Минутку! – вступил в спор Хановер. – Не забывайте, что Вселенная держится на логике и без логики не смогла бы существовать. Логика присутствует в каждой мельчайшей частице: в молекуле, атоме, электроне. У меня в кармане лежит собственная монография. Называется «Электронная логика». Готов ее вам прочитать. Там доказано, что…

– Вот официант, – злорадно перебил его Холл. – Он подтверждает, что спаржа консервированная.

Хановер тут же забыл о монографии и разразился гневной тирадой в адрес как самого официанта, так и руководства ресторана «Пудель».

– Ваше возмущение нелогично, – с улыбкой произнес Холл, как только официант вышел из зала.

– Позвольте спросить почему? – обиженно осведомился Хановер.

– Потому что сейчас не сезон свежей спаржи.

Не успел Хановер прийти в себя от унижения, как на него набросился Брин:

– Некоторое время назад вы, коллега, признались, что интересуетесь взрывчатыми веществами. Так позвольте же продемонстрировать вам квинтэссенцию универсальной логики – неопровержимую логику элементов, логику химии, логику механики и логику времени, неразрывно спаянную в одном из самых обаятельных приборов, когда-либо созданных человеческим разумом. Я настолько глубоко с вами согласен, что готов представить вниманию присутствующих иррациональную логику универсальной материи.

– Почему же иррациональную? – слабо отозвался Хановер, содрогаясь над тарелкой с несъеденной спаржей. – Считаете электрон лишенным способности к мышлению?

– Не знаю: никогда не встречался с электроном лично, – но ради аргументации давайте представим, что он способен размышлять. Во всяком случае, не станете же отрицать, что электрон воплощает в себе самую безупречную, абсолютную и непоколебимую логику, которую доводилось встречать в природе. Взгляните на это.

Брин подошел к вешалке, опустил руку в карман своего пальто, достал плоский продолговатый сверток, внутри которого находился предмет, напоминавший средних размеров складную фотокамеру, и, с сияющими от восторга глазами выставив вещицу на всеобщее обозрение, взволнованно воскликнул:

– Видит бог, Хановер! Думаю, вы правы. Только взгляните на этот красноречивый усмиритель злых языков и воинственных идей, на непревзойденный способ разрешения всех конфликтов! За ним остается последнее слово. Когда он говорит, короли и императоры, шантажисты и фальсификаторы, книжники, фарисеи и заблудшие мыслители умолкают. Навсегда умолкают.

– Включите устройство, – ухмыльнулся Хаас. – Может быть, тогда Хановер наконец-то заткнется.

Все рассмеялись, но увидев, что Брин глубоко задумался, тут же смолкли и в тишине стали свидетелями принятого решения.

– Хорошо, если настаиваете, устройство заговорит, – в наступившей тишине проговорил изобретатель и достал из жилетного кармана простые бронзовые часы. – Это будильник швейцарской работы на семнадцати камнях. Сейчас полночь. Наше перемирие, – поклонился он Драгомилову, – истекает в час. Смотрите, я устанавливаю будильник ровно на одну минуту второго. – Он показал отверстие в похожем на фотокамеру устройстве. – Видите эту прорезь? Она сконструирована специально, чтобы туда поместились часы, что я и делаю: помещаю часы в прорезь. Слышали металлический щелчок? Сработал автоматический замок. Теперь уже никакая сила не вернет часы обратно. Время потекло, и остановить его невозможно. Все, кроме самого голоса, изобретено и создано мной, а голос принадлежит великому японцу Накатодаке, умершему в прошлом году.

– Всего лишь записывающий фонограф, – разочарованно проговорил Хановер. – А мне показалось, что вы упомянули взрывчатые вещества…

– Голос Накатодаки и есть взрывчатое вещество, – пояснил Брин. – Если кто помнит, Накатодака был убит в лаборатории собственным голосом.

– Формозная реакция! – понимающе кивнул Хаас. – Да, теперь вспоминаю.

– И я тоже, – шепнул Холл Груне. – Накатодака был великим химиком.

– Насколько я понимаю, секрет умер вместе с ним, – заметил Старкингтон.

– Так думал весь мир, – возразил Брин. – Но формула была обнаружена японским правительством, а потом украдена из военного ведомства одним революционером. – В голосе зазвучала гордость. – И вот перед вами первый изготовленный на американской земле формоз – прибор с функцией взрывного устройства. И создал его я!

– О господи! – воскликнула Груня. – Но ведь как только гениальное изобретение сработает, все мы взлетим на воздух!

Брин удовлетворенно кивнул.

– Если останетесь здесь, то погибнете вместе с нами. А обитатели квартала решат, что произошло землетрясение или очередное нападение анархистов.

– Немедленно остановите свой адский прибор! – в ужасе потребовала Груня.

– Не могу. В этом и заключается высшая красота. Как я только что доложил Хановеру, здесь в идеальной гармонии действуют логика химии, логика механики и логика времени. Ни одна сила на свете не способна нарушить высшее единство. Любое механическое вмешательство лишь ускорит взрыв.

Груня вцепилась в руку Холла и устремила на него беспомощный взгляд, полный отчаянной мольбы, однако Хановер восторженно склонился над адской машиной и в новом приступе эйфории принялся ее рассматривать.

– Чудесно! Гениально! Брин, от всей души поздравляю с успехом! Теперь с помощью вашего устройства мы сможем улаживать конфликты между странами и поднимем мир на новый, более совершенный уровень развития. По сравнению с этим изобретением санскрит не больше чем легкое развлечение. Вот где заключена сила и эффективность. Непременно займусь изучением взрывчатых веществ… Луковиль, вы правы: элементарные частицы содержат мораль, разум и логику.

– Не забывайте, дорогой Хановер, – опроверг мнение коллеги Луковиль, – что за механизмом, химией и абстракцией времени скрывается деятельность человеческого ума – изощренного, изобретательного, пытливого…

Однако Уинтер Холл не позволил договорить. Вскочив так стремительно, что опрокинулся стул, мгновенно привлек всеобщее внимание.

– Безумцы! Сидите здесь, словно моллюски! Неужели не понимаете, что эта чертова штука взорвется?

– Не раньше чем в одну минуту второго, – мягко проговорил Хановер. – К тому же Брин еще не изложил собственные планы.

– За слепой бессознательной силой стоит всевидящий человеческий разум, – насмешливо вставил Луковиль.

Старкингтон склонился к Холлу и вполголоса проговорил:

– Только представьте этот эпизод на театральной сцене, когда в зале присутствует публика с Уолл-стрит. Что за паника поднялась бы!

Однако Холл лишь досадливо отмахнулся и обратился к создателю устройства:

– Послушайте, Брин, в чем заключается ваше намерение? Что касается нас с мисс Константин, то мы сейчас же, без промедления, уйдем отсюда.

– У нас в запасе еще масса времени, – ответил хранитель всесильного голоса Накатодаки. – Готов подробно изложить свои соображения. Как известно, перемирие истекает ровно в час, а я нахожусь между нашим дорогим шефом и дверью. Выйти через стену он не сможет, а путь к двери прегражден мною. Все остальные могут покинуть помещение, а я останусь вместе с ним. Взрыв неизбежен, предотвратить ход времени невозможно. Через минуту после завершения перемирия последний заказ бюро будет выполнен. Прошу прощения, дорогой шеф, одну секунду. Прежде я сказал, что не в состоянии прервать запущенный в устройстве процесс, но в моих силах ускорить действие. Видите, как большой палец легко касается расположенной в этом углублении кнопки? Одно энергичное нажатие, и прогремит взрыв. Теперь, как логически мыслящий, благородный человек и верный товарищ, вы не можете не понять, что любая ваша попытка выйти за дверь мгновенно убьет всех нас, а также вашу дочь и вашего временного секретаря – будущего зятя. Именно поэтому вы не сдвинетесь со своего места. Хановер, мое намерение неизменно: останусь здесь и в одну минуту второго погибну вместе с шефом. Чертеж устройства найдете у меня в спальне, в верхнем ящике секретера.

– Сделай же что-нибудь! – взмолилась Груня, обращаясь к Холлу. – Ты должен спасти отца!

Уинтер, который недавно вернулся на свое место, снова поднялся, отодвинул бокал в сторону и, упершись ладонью о стол, начал тихим, но мгновенно привлекшим почтительное внимание голосом:

– Джентльмены, до сих пор, несмотря на ненависть к убийству, я считал необходимым уважать определяющие ваши действия идеи, но теперь должен поставить под вопрос мотивы избранной тактики.

Холл повернулся к настороженно следившему за ним Брину и с вызовом произнес:

– Скажите, вы и в самом деле хотите умереть? Если поплатитесь собственной жизнью за возможность лишить жизни шефа, то тем самым нарушите принцип, согласно которому любая акция должна быть обусловлена виной жертвы. В каких же преступлениях вы считаете себя виновным, если считаете вынесенный смертный приговор справедливым?

По достоинству оценив тонкость и изящество аргумента, Брин улыбнулся. Все остальные терпеливо и с интересом ждали ответа.

– Видите ли, – невозмутимо заговорил бактериолог, – все мы, агенты бюро, сознаем, что вполне можем погибнуть во время акции – такова нормальная степень риска нашего бизнеса.

– Подобная позиция оправданна в случае неожиданной, непредвиденной гибели, – возразил Уинтер. – В данном же случае речь идет о тщательно спланированном акте, к тому же направленном против ни в чем не повинного человека – лично вас. Нарушение принципа очевидно.

Некоторое время все присутствующие задумчиво молчали.

– Знаете, Брин, а ведь Холл совершенно прав, – наконец произнес Грей, который слушал их диалог, сосредоточенно сдвинув брови. – Боюсь, ваше решение вряд ли приемлемо.

– И все же не упустите следующий момент, – возразил Луковиль. – Приговаривая к смерти невиновного, то есть самого себя, Брин может принять за преступление нарушение принципа.

– Заявление заведомо ложное, – возразил Хаас. – Ходите по кругу: до тех пор пока Брин невиновен, а если невиновен, не имеет права приговорить себя к смерти.

– Безумие! – прошептала Груня. – Все они сумасшедшие!

Ее приводили в ужас эти люди, сидевшие за щедро накрытым столом, их воодушевленные лица, сияющие энтузиазмом глаза. Казалось, никто из присутствующих не помнил о мерно тикавшем часовом механизме взрывного устройства. Убрав большой палец с кнопки экстренного действия, Брин пристально наблюдал за каждым из обсуждавших его предложение коллег.

– Существует одно-единственное возможное решение, – медленно произнес Харкинс, вступая в дискуссию. – Установив бомбу во время перемирия, Брин пренебрег долгом. Не хочу сказать, что сам по себе проступок заслуживает столь сурового возмездия, которое назначил себе изобретатель устройства, однако он определенно виноват в деянии, нарушившем строгую мораль нашей организации…

– Верно! – с горящими глазами согласился Брин. – Совершенно верно! Ответ найден! Подготовив удар во время перемирия, я тем самым серьезно согрешил, а потому считаю себя виновным и заслуживающим казни. – Он взглянул на настенные часы. – Не позднее чем через полчаса…

Однако невнимание к шефу оказалось роковым. Быстрый и ловкий, как кобра, бывший руководитель Бюро заказных убийств набросился на Брина и мгновенно сжал ему шею. Смертельный японский захват доказал свою эффективность: все, пораженные, наблюдали, как рука Брина ослабла на гениальной бомбе, а сам он мешком осел на пол. В тот же миг Драгомилов схватил пальто и бросился к двери, пробормотав на ходу:

– Груня, дорогая, увидимся на пароходе.

Прежде, чем кто-нибудь успел пошевелиться, он исчез.

– В погоню! – крикнул Харкинс и вскочил, однако путь ему преградил высокий Джон Грей и невозмутимо напомнил:

– Перемирие продолжается. Брин нарушил условие и дорого поплатился за это. Еще целых двадцать минут честь не позволяет нам предпринимать активные действия против шефа.

Все это время Старкингтон бесстрастно наблюдал за ходом дискуссии с дальнего конца длинного стола, но сейчас поднялся и заговорил:

– Бомба никуда не делась. Боюсь, полемику придется отложить. В нашем распоряжении остается… – глава чикагского филиала посмотрел на те же настенные часы, с которыми недавно сверялся Брин. – …восемнадцать минут. А потом прогремит взрыв.

Хаас с любопытством наклонился и вытащил из мертвой руки Брина элегантное взрывное устройство.

– Наверняка должен существовать способ…

– Брин утверждал, что такового нет, – сухо отозвался Старкингтон. – Я ему верю: он никогда не выступал с ложными гипотезами. – Он поднялся. – Как руководитель чикагского отделения я обязан принять на себя командование нашими существенно поредевшими силами. Харкинс и Олсуорти, немедленно отнесите бомбу к заливу. Мы не имеем права оставлять ее здесь: погибнут ни в чем не повинные люди.

Старкингтон дождался, пока агенты, надев пальто, унесут смертельно тикавшее устройство, и ровным голосом продолжил:

– Наш глубокоуважаемый бывший шеф упомянул о пароходе. Очевидно, именно ради этого он приехал в Сан-Франциско. Я и раньше подозревал нечто подобное, а брошенные им на ходу слова подтвердили догадку. Поскольку мы не унизимся до выяснения названия корабля у очаровательной мисс Константин, выберем другую тактику… Хаас?

– Рано утром из порта выходят три парохода, – почти механически ответил агент. – Нас пока еще достаточно, чтобы проверить каждый.

– Отлично, – согласился Старкингтон. – Будьте любезны перечислить названия.

– Из Окленда выходит «Сокровище», от пристани Дженсена отчаливает «Восточный клипер», а в коммерческом доке ждет отправки «Такку Ману».

– Замечательно. В таком случае вы, Луковиль, займетесь «Сокровищем». Хаас, вам больше подойдет «Такку Ману». Ну а Грею достанется «Восточный клипер».

Все трое тут же вскочили, однако Старкингтон жестом попросил коллег вернуться на свои места, заметив:

– До прилива еще немало времени, к тому же в нашем распоряжении двенадцать минут перемирия. – Он посмотрел на лежащее возле двери искореженное тело Брина. – Необходимо убрать отсюда бренные останки нашего дорогого друга. Ничего не поделаешь, случился внезапный сердечный приступ. Хановер, если не откажетесь позвонить… Благодарю.

Он протянул руку через стол и взял винную карту.

– Завершив процедуру, предлагаю выпить по стаканчику бренди… покрепче. Может быть, испанского. В заключение трапезы самый подходящий напиток. Джентльмены, провозглашаю тост за успешное выполнение самого сложного задания и за человека, который сделал его возможным.

Холл открыл было рот, намереваясь возразить, поскольку принял это на свой счет, однако Старкингтон спокойно продолжил:

– За Ивана Драгомилова, джентльмены!