Я сосредоточился, вспоминая инструкции мисс Джонс. Меньше всего на свете мне сейчас хотелось поставить аппарат на задний ход и сделаться еще глупее, чем раньше.

Наконец все было готово. Опираясь одной рукой на стол рядом с генератором, я взялся другой рукой за ручку и начал вращать ее — сначала медленно, потом все быстрее и быстрее.

В первые несколько секунд как будто ничего не произошло. Затем появилось знакомое ощущение ветерка, взъерошившего мне волосы.

Я крутанул посильнее. Мои волосы встали дыбом, под черепной коробкой поползли крошечные муравьи. Я буквально чувствовал, как становлюсь умнее!

— Давай, машинка, — шептал я, изо всех сил вращая ручку. — Давай, милая, не подведи. Сделай из меня нового Эйнштейна!

В моем сознании вспыхивали искры. Воздух вокруг меня наполнился мерцающими красками; очертания моей руки, крутившей ручку генератора, совсем расплылись.

— Пуут! — тревожно крикнул светящийся слизняк.

Мне показалось, что пахнет горелым. Я хотел остановиться, но моя рука словно приросла к ручке генератора, а мозг был слишком занят новыми ощущениями и не мог отдать нужную команду.

БА-БАХ! Этот звук, подобный вспышке громадной искры, лопнувшей в темноте, был последним, что я помнил. Я потерял сознание и упал на пол.

«Дункан, — прошептал голос у меня в голове, — Проснись, Дункан!»

Я знал этот голос, принадлежавший Питеру Томпсону. Но Питер исчез, он убежал, улетел в космос вместе с Броксхольмом. Это означало только одно: я сплю и вижу сон. Я попытался проснуться, но тело отказалось повиноваться.

«Хорошо, посплю еще», — подумал я. В моем мозгу возник образ Питера. Он выглядел таким же, каким я видел его последний раз на нашем весеннем концерте — в тот вечер, когда Сьюзен воспользовалась своей флейтой-пикколо, чтобы выгнать пришельца.

Меня не удивило, что Броксхольм не смог вынести звука ее флейты. Сказать по правде, я и сам с трудом его выносил.

Но мне еще ни разу не приходилось серьезно задумываться над тем, что Питер, судя по всему, сам решил улететь в космос вместе с пришельцем. Все остальные, включая и меня, тряслись от ужаса при мысли о том, что нас могут похитить; лишь старина Питер не мог дождаться, когда же его заберут на космический корабль и дадут ему посмотреть на дальние звезды.

И вот Питер Томпсон возник передо мной — худой и высокий, с печальным, осунувшимся лицом.

Его карие глаза скрывались за линзами самых мощных очков, которые мне когда-либо приходилось видеть.

«Дункан, — снова прошептал он, — ты помнишь, сколько раз ты колотил меня за последние три года?»

Я покачал головой во сне. «Много, много раз», — произнес Питер с отвратительной улыбкой. Затем его лицо стало меняться. Его кожа позеленела, приобретя сначала салатовый, а потом изумрудный оттенок; глаза удлинились и изогнулись, став похожими на крылья большой оранжевой бабочки…

— Броксхольм! Не трогай меня! — завопил я и проснулся. Правда, лучше от этого мне не стало, поскольку, открыв глаза, я увидел самого себя, глядящего на меня сверху. Однако мое лицо было бесцветным и от него исходило бледное зеленоватое сияние.

Я моргнул. Другой «я» тоже моргнул. Я закричал от страха.

— Пуут! — произнес другой «я».

Кричать уже не было сил, поэтому я откатился в сторону. Меня снова напугал светящийся слизняк, свесившийся с лабораторного стола, под который я свалился, когда потерял сознание. Но он не просто свисал оттуда, он к тому же имитировал мое лицо! Оставалось надеяться, что он не умеет запоминать образы, а потом показывать их, словно фотографии. Меня передернуло, когда я представил себе пришельца, потирающего руки и восклицающего: «Ага! Значит, это все-таки был Дугал!»

Я встал, потирая затылок. Слизняки, запоминающие человеческие лица, — с ума сойти можно! В голове у меня вертелась глупая, но почему-то угрожающая фраза: «А вот синица, которая часто ворует пшеницу, которая в темном чулане хранится в доме, который построил Джек». Отогнав ее прочь, я расположил свои вопросы в следующем порядке: 1) как засунуть слизняка обратно в холодильник? 2) сколько времени я спал? 3) сработал ли аппарат, и если да, то насколько я поумнел? и 4) что мне делать дальше?

Первым делом я решил убрать аппарат на прежнее место. Отсоединяя провода, я украдкой следил за слизняком, выползшим из-под стола и в свою очередь следившим за мной (глаз у него не было, но я чувствовал, что за мной наблюдают).

— Оставайся здесь! — приказал я ему.

— Пуут! — отозвался он.

Я сложил аппарат и вкатил столик обратно в стенной шкаф. По дороге мне пришло в голову, что в аппарате для прочистки мозгов может находиться специальный счетчик, взглянув на который Андромеда Джонс может узнать, сколько единиц умственных способностей было выдано на-гора. «Так, — подумал я — Раньше я не думал об этом — значит, аппарат сработал. Что же дальше?

Новые размышления причиняли беспокойство, но, по крайней мере, я постоянно думал о чем-то — например, о том, почему мисс Джонс применила аппарат именно ко мне. Вряд ли по доброте сердечной, даже если ее сердце похоже на человеческое. От этой мысли меня бросило в жар, однако где-то в глубине моего существа зрело убеждение, что я поступил правильно, перехватив инициативу. Допустим, мисс Джонс прочистила мне мозги ради эксперимента. Лучшее, что я мог сделать для своей защиты — сделаться еще умнее и обмануть ее ожидания.

Я остановился и закрыл глаза. Насколько же я поумнел? Трудно сказать. Есть ли способ это определить? После первой прочистки мозгов прошло около суток, прежде чем я стал лучше соображать. В ушах у меня все еще звенело, кожу головы покалывали маленькие иголочки. Похоже, машина стимулировала мой мозг, заставив его отрастить новые синапсы и укрепить нейронные связи.

В следующую секунду я раскрыл рот от удивления. Откуда я мог знать про синапсы и нейронные связи? Нужные слова как будто сами собой возникли в моем сознании. Может быть, аппарат вкладывал мне в мозг новую информацию, вроде тех подсознательных сообщений в радио- и телерекламе, из-за которых в последнее время поднялась такая шумиха?

Я поежился, а вслух произнес:

— Подумаем об этом завтра, как говорила Скарлетт О’Хара. Разрази меня гром! Это случилось снова! Раньше я никогда не цитировал героев книг или кинофильмов, разве что иногда зловеще обещал:

«Я еще вернусь», как Шварценеггер в «Терминаторе». Откуда это взялось?

Ладно, не важно. Пора убираться из лаборатории. Я взял плоскую пластиковую банку, поднял с пола крышку и подошел к слизняку.

— Залезай туда, — скомандовал я, поставив банку перед ним.

— Пуут? — жалобно осведомился он.

— Залезай! — повторил я самым свирепым тоном. Он то ли вздохнул, то ли булькнул, затем обмяк и перетек в банку и лег там, свернувшись, в таком положении, в каком я впервые увидел его. Вспомнив, как моя мама пользовалась такими банками, я нажал на края крышки, со щелчком вставив их на место, а потом надавил на ее центр, чтобы избавиться от лишнего воздуха. Изнутри послышалось тихое «пуут!».

Я поставил банку обратно в холодильник и вспомнил, что все еще ничего не ел. Желудок тут же возмущенно заурчал, требуя пищи. Один взгляд напоследок — кажется, все стояло на своих местах.

«Теперь домой», — подумал я, надевая кроссовки. Несмотря на весь тот шум, который я поднял сегодня вечером, я старался идти тихо, то и дело прислушиваясь. Наверное, это было глупо с моей стороны, но попробуйте-ка пережить то, что выпало на мою долю за последние несколько дней, а потом скажите, сколько в вас останется здравого смысла!

Я пошел к задней двери; мне не хотелось, чтобы какой-нибудь припозднившийся водитель заметил, как я выхожу из школы. Луна скрылась за облаками, и звезды ярко сияли в бархатно-темном небе. Посмотрев на них, я подумал о том, какую из этих крошечных блестящих точек Андромеда Джонс называет своим домом. Кажется, существует созвездие Андромеды — не в честь ли этого созвездия она выбрала свое имя? В таком случае ей не откажешь в хладнокровии.

Разумеется, раньше я просто не мог вспомнить название хотя бы одного созвездия, но сейчас это ничуть не встревожило меня. Наверное, я уже начал привыкать к своему возросшему интеллекту.

Я обошел вокруг школы. Трава намокла от росы, и когда я вышел на дорогу перед зданием, мои кроссовки тоже насквозь промокли. Где-то в отдалении трещал сверчок.

Мне нравится быть одному ночью. Ночью тихо, спокойно, и человек может чувствовать себя самим собой — не то, что днем.

Послышался бой городских часов. Два часа ночи! Пора брать ноги в руки — и вперед.

Но я не успел пройти и пары кварталов, когда рядом со мной притормозил автомобиль и глубокий мужской голос произнес:

— Садись, Дункан.