Верн называл Филеаса Фогга Байроном, носившим усы и бакенбарды, и настолько бесстрастным, что он мог бы прожить, не старея, целую тысячу лет. Было ли это предположение о его возможном долголетии всего лишь совпадением, мимолетной мыслью, которая по воле случая оказалась так близка к правде?

Ведь именно такой срок жизни – в тысячу лет – был отведен Фоггу. Верн писал, что в 1872 году ему было около сорока, так на самом деле и обстояло дело. Но эриданеанский эликсир начинает воздействовать на организм лишь после того, как ему исполняется сорок лет. Сегодня Фогг, будь он еще жив, выглядел бы так, словно состарился всего на год или два. Существует вероятность, что он действительно жив, здоров и находится где-то в Англии. Может ли кто-нибудь указать на его могилу, где на могильном камне было бы высечено его имя, дата рождения – 1832 год, а вслед за ней и дата смерти? Нет, этого никто не в силах сделать.

Мистер Фогг был высок, хорошо сложен, с красивым и благородным лицом – именно такой внешности и ожидаешь от человека, похожего на Байрона. У него были светлые волосы и усы, отсюда можно сделать вывод, что Верн описывал его либо как блондина, либо – как светлого шатена. Но Верн не упоминал цвет его глаз. Однако дотошный исследователь по-прежнему может отыскать полицейские протоколы Скотленд-Ярда и выяснить, что глаза у него были темно-серыми. Что не удивительно для представителя семейства, все члены которого имели серые глаза.

Лицо у Фогга было бледным – естественный результат того, что его кожа подвергалась воздействию солнца всего один раз за день, когда он совершал ровно одну тысячу сто пятьдесят один шаг. В отличие от большинства его современников, зубы у Фогга были просто безукоризненными. Никакого кариеса, и это несмотря на то, что у многих жителей Альбиона середины девятнадцатого века зубы были гнилыми. Данная особенность, наряду с серыми глазами, судя по всему, объяснялась генетикой. С другой стороны, поскольку еще в детстве Фоггу неоднократно давали эликсир, здоровье зубов могло стать результатом воздействия лекарства, изобретенного тысячу лет назад на расстоянии многих световых лет от Земли.

К началу истории – среде второго октября 1872 года – у мистера Фогга, судя по всему, не было никаких родственников. Он проживал в доме номер семь на Сэвил-роу со своим единственным слугой. У Фогга имелись знакомые, но ни одного близкого друга. Его единственными развлечениями были прогулка от дома до Реформ-клуба, чтение газет и игра в вист. По словам Верна, жизнь Фогга в течение многих лет была похожа на движение маятника на часах. На самом деле, под «многими годами» подразумевалось всего четыре: с 1868 по 1872. Но всем казалось, что он стал чем-то вроде местной достопримечательности – молочного фургона или даже дома, настолько он «врос» в окружающую его действительность.

Фогг требовал, чтобы воду для бритья ему нагревали до восьмидесяти шести градусов по Фаренгейту. Тем утром его слуга Джеймс Форстер принес воду в строго назначенное время – в девять часов тридцать семь минут. Он поставил кувшин перед умывальником, и мистер Фогг достал из воды термометр, который показывал температуру в восемьдесят четыре градуса. Подобная оплошность не имела оправданий. У слуги было не так много обязанностей, но выполнять их ему надлежало с особой точностью и аккуратностью. Он должен был будить своего господина точно в восемь утра. Двадцать три минуту спустя ему нужно было принести на подносе чай и тосты. Верн ничего не говорит о том, что еда должна была иметь определенную температуру, но можно предположить, что подобные требования все же предъявлялись. Через десять минут Форстер забирал поднос. После этого ему оставалось только подать господину воду для бритья в девять тридцать семь, а затем – без двадцати десять – помочь одеться.

В одиннадцать тридцать, ни секундой раньше или позже, мистер Фогг выходил из дома и возвращался, только когда все часы Лондона показывали полночь. В отсутствие господина у слуги было не так много дел. Он прибирался по дому, раз в неделю приглашал домработницу, заботился о том, чтобы одежда господина всегда была чистой и отглаженной, убирал постель, оплачивал различные счета и тому подобное. И если не считать совершенно нечеловеческих требований к соблюдению расписания, то Джеймс Форстер большую часть времени был предоставлен самому себе.

Или нет?

Почему, например, Форстер принес воду для бритья, которая оказалась на два градуса холоднее, чем требовалось? Ведь ему только и нужно было, что проверить термометр. Почему же он не поступил подобным образом, хотя знал, как это важно?

Объясняется это следующим образом: он проверял термометр. Мистер Форстер подождал, пока температура опустится до восьмидесяти шести градусов, и только после этого вынес воду из кухни. Он хорошо знал, что когда доберется до спальни на третьем этаже, температура воды окажется ниже необходимой. И совершенно не огорчился после того, как мистер Фогг сообщил ему об увольнении.

Скорее, это мистеру Фоггу следовало расстраиваться, ведь метроном его жизни сбился с заданного темпа. Внезапно все пошло не так. И хотя мало кого потревожит разница температуры воды для бритья всего лишь в два градуса, но мистер Фогг отнесся к этому очень серьезно. Однако безмятежное выражение его лица почти не изменилось. Только брови приподнялись, словно крылья птицы, привыкшей парить в воздухе всю свою жизнь и лишь изредка с неохотой взмахивающей ими. Затем брови опустились, и Фогг произнес холодным, но совершенно лишенным гнева голосом:

– Вы уйдете, как только я найду нового слугу. Обратитесь в соответствующее агентство для поиска преемника, а я побеседую с соискателями. Ради этой цели я готов задержаться.

Форстер ответил:

– Да, сэр. Очень хорошо, сэр. Могу ли я попросить у вас рекомендацию?

– До этого момента я был доволен вашей работой, – сказал мистер Фогг. – И я, безусловно, готов это подтвердить перед любым вашим предполагаемым нанимателем. Но я также должен буду четко объяснить, почему мне пришлось отказаться от ваших услуг.

Мистер Форстер на это ничего не ответил, но наверняка подумал, что мало кто из нанимателей сочтет разницу в два градуса по Фаренгейту столь серьезной, а то и вовсе достойной упоминания провинностью.

В конце разговора ни один из них не улыбнулся, хотя и трудно было понять, как они от этого удержались. Беседа эта проходила без свидетелей, и никто не мог увидеть или услышать их, однако они оба не теряли бдительности. И если бы выяснилось, что где-то спрятана камера или подслушивающее устройство, то ничего предосудительного в любом случае не удалось бы зафиксировать. Разумеется, в 1872 году такие устройства еще просто не существовали.

Или все же существовали?

Как насчет едва слышно жужжания, которое можно было услышать в этом доме, когда все обитатели молчали? Чем это можно было объяснить? И что насчет большого зеркала в комнате мистера Фогга? Возможно, стекло в нем было односторонним и за ним скрывалось оборудование, достаточно передовое даже для 1972 года?

Независимо от того, была ли установлена прослушка в доме или нет, но не оставалось сомнений в том, что Фогг и Форстер не произнесли ни одного слова и не сделали ни одного жеста, несвойственного их положению в обществе или же сложившейся ситуации. Ничто не говорило о том, что эти два градуса по Фаренгейту являлись сигналом для увольнения одного слуги и найма другого. Или что знаменитое пари, заключенное в Реформ-клубе, также стало результатом этого сигнала.

Возможно, в этом и заключалась причина столь эксцентричной приверженности своим привычкам у мистера Фогга. Ведь увольнять человека за то, что он подал воду на два градуса холоднее, чем обычно, это весьма эксцентрично. К «нормальному» человеку подобное поведение тут же привлекло бы всеобщее внимание. Но от мистера Фогга можно было ожидать чего-то подобного. В самом деле, если бы он отреагировал иначе, это вызвало бы подозрение у гипотетического тайного наблюдателя.

Без двадцати десять Форстер помог Фоггу одеться. Пятнадцать минут спустя Форстер вышел из дома, взял кэб и отправился в агентство по найму персонала, специализировавшееся на поиске слуг, лакеев, горничных и поваров для зажиточных господ.

Филеас Фогг уселся в кресло и принял свою обычную позу. Он держал спину ровно и прижимался лопатками к спинке кресла. Ноги были сведены вместе. Ладони лежали на коленях. Он не сводил взгляда с больших часов у противоположной стены. Они показывали не только привычные часы, минуты и секунды, по ним также можно было узнать, какой сейчас день, месяц и год. Он сидел неподвижно, только его грудная клетка поднималась и опускалась, как у любого живого млекопитающего, даже у мистера Фогга, когда тот дышал естественным образом, да еще моргали веки. Несмотря на то, что в бульварных романах, будь они написаны в 1872 или в 1972 году, часто упоминается немигающий взгляд злодеев, все живые существа, у которых есть веки, не могут не моргать. В противном случае, это будет слишком болезненно для глаз. Поэтому мистер Фогг моргал и поступал бы подобным образом, даже если бы у него и не было такой необходимости, заложенной природой.

Он сомневался, что в доме мог прятаться шпион, человек или машина, однако все было возможно. Фогг вел себя как автомат, почти как механический шахматист, описанный Эдгаром По, и на это имелось две причины. Во-первых, этому научил его приемный отец. Во-вторых, пускай Фогг и вел тихую жизнь, он никогда не отличался скрытностью. Мало кому было известно о его существовании, но этим немногим было известно многое. Впрочем, это его стремление выделиться помогало ослабить подозрения врага. Убедить своих противников, что он изо всех сил старается выглядеть нормальным и смешаться с людским стадом. Таким образом, своим поведением мистер Фогг давал понять им, что ему не удастся спрятаться от них.

И конечно же, существовали доказательства, что он находился под наблюдением. Поэтому и в обществе, и в одиночестве Фогг вел себя так, как и надлежало Фоггу. И это продолжалось уже так много времени, что ему казалось неестественным вести себя иначе.

Он так долго старался соответствовать придуманному им образу, что постепенно слился с ним.

Но в скором времени все должно было измениться. Возможно, предвкушение этих событий или даже уверенность в том, что они действительно произойдут, заставляло его сердце биться быстрее.

Возможно.

Но разве не этот самый человек говорил: «Непредвиденного не существует?» Разве он не использовал свой мозг как компьютер, чтобы просчитать наиболее вероятные варианты развития событий в будущем, пока неподвижно сидел в кресле? Разве выработанные в детстве в результате долгих тренировок навыки не позволили ему переключать определенные нейронные схемы и стимулировать отдельные участки мозга, чтобы провести подобные расчеты бессознательно и со скоростью современной электронно-вычислительной машины? Мог ли он отчетливо представить себе, каковы шансы, что те или иные события произойдут в действительности? Фогг никогда не упоминал об этом в своем дневнике, но некоторые его утверждения можно воспринимать как намек на наличие у него такого таланта. Если же Фогг обладал подобной способностью, в таком случае он должен был понимать, что невозможно с уверенностью говорить о неотвратимости тех или иных событий. Поэтому, пускай в той или иной мере будущее и не содержит в себе ничего непредвиденного, в нем также нет и ничего неотвратимого. Иначе одна из сторон в этой секретной войне давно признала бы свое поражение. По сути, война закончилась бы, не успев начаться, так как подсчеты показали бы обеим сторонам, кто из них одержит победу.

В дверь постучали. Предвидел ли это Фогг? Джеймс Форстер открыл ее и сказал:

– Новый слуга.

Почему Форстер представил пришедшего таким образом. Этот новоприбывший еще не успел побеседовать с хозяином и уж тем более быть принятым на работу. Почему Форстер говорил так, словно решение уже принято? Возможно он случайно проговорился о том, что все было предопределено заранее?

Даже если так и обстояло дело, то выражение лица Фогга совсем не изменилось, а о Форстере Верн ничего не сказал. Да и с какой стати? Верн ведь не знал о том, что за всем этим стояло.

В комнату вошел человек и поклонился. Он был невысокого роста и крепкого телосложения, имел приятное лицо с румяными щеками и ясными голубыми глазами, а его каштановые волосы были всклокочены.

– Вы француз, – сказал мистер Фогг, – и, полагаю, вас зовут Джон?

– Жан, с вашего позволения, месье. Жан Паспарту…

Фогг задал ему первый секретный вопрос, когда уточнил, не зовут ли его Джоном. И парижанин ответил ему паролем, сказав, что его зовут Паспарту. Поскольку фамилия Фогга [5] указывало на его особую роль в организации, Паспарту тоже, как бы невзначай, сообщил о своей роли. Ведь француз получил это имя не при рождении. Паспарту – что означало «человек, способный пройти где угодно» – его назвали не случайно. И это прозвище намекало не только на любовь француза к путешествиям и ветреность его натуры.

По просьбе Фогга, Паспарту рассказал немного о себе. Он был бродячим певцом и вовсе не обязательно из тех, кто вечно ходит в лохмотьях. Также выступал в цирке наездником и танцевал на проволоке, как знаменитый Блонден. И если Паспарту мог соперничать в мастерстве со своим соотечественником (по крайней мере, он так утверждал), то, вероятно, ему не стоило бросать ремесло канатоходца. Блонден первым пересек Ниагарский водопад по канату в 1100 футов длинной на высоте 160 футов над водой. Он проделывал этот трюк много раз: с завязанными глазами, на ходулях, неся человека на плечах, садясь посередине на кресло, чтобы перекусить и так далее. Всего за одиннадцать лет до описываемых событий Блонден выступал в Хрустальном дворце в Лондоне, где на ходулях крутил сальто на канате, натянутом на высоте 170 футов над землей.

Разумеется, речь не шла о том, что Паспарту обладал в точности такими же способностями, как Блонден, но вполне возможно, что он лишь немногим уступал ему. Однако, как бы там ни было, он ушел из канатоходцев и какое-то время был преподавателем гимнастики. Затем стал пожарным в Париже, но после оставил и это дело и, переехав в Англию, поступил там в услужение.

Разумеется, подобная смена профессий выглядела довольно странной, но он объяснил это тем, что устал от опасности и волнений. Ему хотелось спокойной, домашней жизни. В данный момент он остался без работы, однако, услышав о мистере Фогге – человеке, чья жизнь была образцом спокойствия и размеренности, решил предложить этому человеку свою кандидатуру. Ему даже не хотелось больше, чтобы его продолжали называть Паспарту.

– Меня вполне устраивает Паспарту, – сказал мистер Фогг. – Мне вас рекомендовали. И я слышал о вас много хорошего.

Это было весьма странно – от кого мистер Фогг мог слышать о Паспарту? Всего несколько часов назад он даже не думал о том, чтобы поменять слугу. С того момента, как он уволил Форстера и отправил его подыскивать преемника, Фогг ни с кем больше не контактировал. Он не размещал объявлений в газетах, не писал и не получал писем, не пользовался телефоном. Правда, последнего у него просто не было, ведь Александру Беллу было всего двадцать шесть лет, и пройдет еще почти четыре года, прежде чем он оформит патент на свой электрический телефон.

Мистер Фогг мог послать Форстера в ближайшее отделение телеграфа, но Верн ничего об этом не говорил. Нет, точно так же, как Форстер проговорился, представляя Паспарту, сам Фогг допустил оговорку, упомянув про рекомендации. Остается вопрос, не были ли эти оговорки намеренными, чтобы определенным образом повлиять на гипотетического тайного наблюдателя? Если для Фогга в самом деле не существовало непредвиденного, разве мог он ошибиться? И если Фогг совершил ошибку специально, в таком случае, не уместно ли было предположить, что и Форстер поступил точно так же. А значит, все трое: Фогг, Паспарту и Форстер знали о деталях определенного плана.

– Вам известны мои условия? – спросил Фогг.

Ответ француза показал, что по пути из агентства Форстер ему обо всем рассказал.

Затем Фогг спросил у Паспарту, который сейчас час. Француз вытащил из кармана своего жилета огромные серебряные часы, взглянул на них и ответил:

– Одиннадцать часов двадцать две минуты.

– Ваши часы отстают, – сказал Фогг.

Паспарту ответил, что это невозможно.

Фогг холодно возразил:

– Ваши часы отстают на четыре минуты. Но это несущественно. Достаточно, что я просто упомянул об этой ошибке. Так вот, с этого момента: с одиннадцати часов двадцати шести минут утра среды, второго октября вы поступаете ко мне на службу.

Филеас Фогг встал, взял левой рукой шляпу, надел ее на голову и вышел.

Мистер Фогг был полностью доволен, что Паспарту оказался тем самым человеком, которого прислали ему, чтобы помочь в новом, пока еще неизвестном предприятии. Без сомнения, Форстер сообщил Паспарту в агентстве определенные кодовые фразы. Момент с отстающими часами Паспарту стал еще одним методом для опознания его личности. Кроме того, прозвище француза указывало на его функциональные обязанности, а «громадные» часы были такими большими, потому что содержали в себе не только часовой механизм. Когда мистер Фогг взял шляпу в левую руку, это стало последним сигналом, ведь он был правшой. Если бы он был левшой, то взял бы шляпу в правую руку. Паспарту увидел это последнее подтверждение и был полностью удовлетворен.

После того, как Фогг вышел из комнаты, он еще с минуту стоял и прислушивался. Входная дверь закрылась. Это означало, что его союзник и господин вышел из дома ровно в одиннадцать тридцать. Через несколько секунд дверь снова хлопнула. Это Джеймс Форстер отправился к своему следующему месту назначения. Там Форстер сделает еще один ход в тайной, похожей на шахматную партию войне, которая уже две сотни лет велась между эриданеанами и капеллеанами.