В этот момент их окружило с десяток местных мужчин – все как один в тесной униформе навозного цвета и с такими же лицами. Глаза всех до единого были затянуты полупрозрачными бельмами – они насмотрелись слишком многого и потому покрылись защитной пленкой. По крайней мере, так показалось пьяному Саймону.

Порой и пьяница бывает наблюдательным, хотя потом он обычно этого не помнит.

– В чем проблема, господа офицеры? – спросил Саймон.

– Вы оба арестованы, – ответил главный.

– На каком основании? – возмутилась Чворктэп, даже не глядя на них, потому что отвернулась, оценивая расстояние до корабля. Увы, Саймон и его питомцы были не в том состоянии, чтобы бежать. В любом случае пес и сова уже лишились свободы – несколько полицейских заталкивали их в клетку на колесах. Саймон же никогда не бросит своих питомцев.

– Этот человек обвиняется в жестоком обращении с животными, – заявил начальник. – А вы – в незаконном бегстве от своего хозяина на Зельпсте и угоне космического корабля.

Чворктэп как будто взорвалась. Позднее она объяснила Саймону, что хотела пробиться к кораблю, чтобы затем с его помощью атаковать полицейских, а Саймон тем временем выручил бы из клетки Анубиса и Афину. Но в этот момент ей было не до объяснений. Удар ребром ладони по шее, пинок ногой в пах, тык пальцами в рыхлое, полное выпивки и жрачки брюхо, подсечка по колену и, наконец, удар локтем в горло. В следующий миг Чворктэп уже со всех ног неслась к кораблю. Увы, начальник был закаленный ветеран и редко утрачивал присутствие духа. Выскользнув из яростной потасовки, он, видя, что Чворктэп убегает и ему ее никогда не догнать, вытащил револьвер. В следующий миг Чворктэп рухнула с пулей в ноге.

После чего список обвинений пополнился. Сопротивление законным требованиям властей и нанесение телесных повреждений офицерам полиции тянуло на серьезную статью. Cаймон, хотя он и не сдвинулся с места во время побоища или бегства, был объявлен сообщником до, во время и после имевшего места преступления. Тот факт, что он не имел ни малейшего понятия о том, что Чворктэп нападет на полицейских, и даже пальцем не пошевелил, чтобы ей помочь, не играл никакой роли. Не прийти на выручку полиции приравнивалось к помощи и содействию своей напарнице.

Как только Чворктэп перевязали рану, обоих инопланетян вместе с их животными доставили в ночной суд, где они на четыре минуты предстали перед судьей. Затем их долго куда-то везли и, в конце концов, высадили из полицейского фургона перед огромным зданием. Каменно-цементный десятиэтажный исполин занимал пространство не меньше квадратной мили.

В основном оно использовалось для содержания тех, кто ожидал суда. Арестантов, в том числе хромающую Чворктэп, ввели внутрь. Здесь у них взяли отпечатки пальцев, сфотографировали, заставили раздеться и принять душ, после чего отвели в специальную комнату на медосмотр. Врач также проверил их заднепроходные отверстия и вагину Чворктэп на предмет спрятанного оружия и наркотиков.

После этого их на лифте привезли на верхний этаж и всех четверых поместили в камеру, имевшую десять футов в ширину, двадцать в длину и восемь в высоту. В камере имелась просторная и удобная кровать, несколько стульев, стол с вазой посередине, в которой стояли свежие цветы, холодильник, до отказа набитый колбасами, ветчиной, хлебом, маслом и пивом, умывальник, унитаз, полка с журналами и книгами в мягкой обложке, проигрыватель с пластинками, радио и телефон.

– Неплохо, – произнес Саймон, когда за ними заперли железную дверь.

Увы, кровать кишела клопами, в стульях обитало несколько мышиных семей, цветы, еда и пиво в холодильнике оказались пластиком, из кранов раковины текла только холодная вода, унитаз, похоже, был забит, страницы книг и журналов были пусты, проигрыватель и радио тоже оказались лишь пустыми футлярами, а телефон был предназначен лишь для экстренных вызовов.

– Это еще почему? – поинтересовался Саймон у надзирателя.

– Настоящие вещи – непозволительная роскошь для государства, – ответил тот. – Имитации же призваны создавать ощущение домашнего уюта. Они не дают заключенным пасть духом.

Местное Общество по Предотвращению Жестокого Обращения с Животными обвинило Саймона в том, что он сделал из своих питомцев алкоголиков. Хозяин Чворктэп на Зельпсте требовал ее экстрадиции.

– Это легко опровергнуть, – заявил Саймон. – Я не давал им ни капли спиртного. Это все прощелыги в баре, местное отребье.

– Я в два счета опровергну предъявленные мне обвинения, – с самодовольным видом заявила Чворктэп.

Хотя не было ни малейшей надежды на то, что с нее снимут обвинения в оказании сопротивления представителям законности и правопорядка и бегстве, Чворктэп была уверена, что ей удастся доказать наличие смягчающих обстоятельств и она отделается легким или даже условным сроком.

– Если правосудие здесь такое же медленное, что и на Земле, – сказал Саймон, – нам придется потерпеть в этой заднице, по крайней мере, месяц. Или два.

На самом деле терпеть пришлось целых десять лет.

С тем же успехом могли проваландаться и все двадцать, если бы не представляли собой особый случай. Собственно, причиной столь вопиющей волокиты была одна вещь. А именно закон, гласивший, что каждый заключенный, прежде чем быть выпущенным на свободу, должен быть полностью реабилитирован.

Вторая причина, почти такая же важная, что и первая, заключалась в строгом соблюдении законов. На Земле полиция закрывала глаза на многие вещи, не видя в них особой беды. Пожелай они арестовывать всех, кто плевал на тротуары, нарушал правила уличного движения или совершал адюльтер, это означало бы арестовать все население. Для этого не имелось достаточного количества полицейских, а даже если бы и имелось, они все равно работали бы спустя рукава. Потому что это означало невероятное количество бумажной волокиты.

А вот гулгеасиане считали иначе. Зачем нужны законы, если они не соблюдаются? И зачем их соблюдать, если правонарушитель отделается лишь легким испугом?

Более того, чтобы защитить обвиняемых от самих себя, никто не имел права чистосердечно признать свою вину. Что означало, что даже дело о нарушении правил парковки рассматривалось в суде.

Когда Саймон входил в ворота тюрьмы, за решеткой содержалась восьмая часть населения, и еще одну восьмую составляли надзиратели и администрация. Добавьте к этому еще одну восьмую в лице полиции. Налоги, уходившие на поддержание местной Фемиды и мест заключения, были просто чудовищными. Что еще хуже, за неуплату налогов вы могли запросто загреметь за решетку, а заплатить их многие просто были не в состоянии. Но чем больше людей томилось в тюремных камерах, тем непосильнее становилось налоговое бремя для тех, кто оставался на свободе.

– В равнодушии к правосудию есть своя польза, – изрек Саймон.

Когда Саймон угодил в тюремную камеру, экономика дышала на ладан. Когда его дело дошло до рассмотрения в суде, она пребывала на грани полного краха. Случилось это потому, что гигантские корпорации перенесли производство в тюрьмы с их дешевой рабочей силой. За счет доходов тюремных предприятий финансировалась предвыборная кампания обоих претендентов на президентский пост, а также выборы в Сенат – а все для того, чтобы эта система оставалась в силе. В конце концов, правда всплыла, и «избранник народа», его предшественник и главы многих корпораций тоже отправились за решетку. Впрочем, новый президент тоже не чурался взяток. По крайней мере, многие так думали.

Тем временем отношения Саймона и Чворктэп окончательно испортились. Не считая часовой прогулки в тюремном дворе, они не имели возможности поговорить с кем-то еще. Провести рядом друг с другом медовый месяц – что может быть прекраснее? Для молодоженов. Но стоит продлить его хотя бы на неделю, как люди начнут действовать друг другу на нервы. Более того, Саймон утешал себя игрой на банджо, при звуках которого Анубис жутко завывал, а у совы начиналась диарея. Чворктэп постоянно жаловалась на жидкое совиное дерьмо.

После трех лет к ним подселили еще одну пару. Но не потому, что тюремное начальство сжалилось над ними и решило скрасить их одиночество. Просто в тюрьмах не осталось свободных камер. Первую неделю Саймон и Чворктэп были в полном восторге – у них, наконец, появились собеседники, и это пошло на пользу их собственным отношениям. Но затем эта пара, которая постоянно ссорилась между собой, тоже стала действовать им на нервы. Дело в том, что Синванг и Чупрат, как их звали, вели разговоры только про спорт, охоту, рыбалку и новые направления моды. Кроме того, Синванг не могла находиться рядом с псом – точно так же, как Чворктэп рядом с совой.

Под конец их пятилетнего пребывания к ним подселили еще одну семью. Это на какое-то время слегка ослабило напряженность, зато прибавило тесноты. Это была полноценная семья – муж, жена и трое их детей в возрасте восьми и пяти лет, и одного года. Будмед и Шаша были преподавателями в колледже и, по идее, интересными собеседниками.

Увы, Будмед преподавал электронику и для него существовали лишь две наиважнейшие в мире вещи, инженерия и секс. Шаша была врачом. Как и для ее мужа, для нее существовали только две вещи, ее профессия и секс, и она не читала ничего кроме медицинских журналов и гулгеасианского эквивалента «Ридерз Дайджест». Трое их детей не знали никакой дисциплины, а значит, жутко донимали всех сидельцев. Кроме того, такая скученность отрицательно сказывалась на сексуальной жизни всех и каждого.

В общем, это был полный кошмар.

Саймону повезло больше других. То, что он когда-то считал великой обузой, обернулось для него благом: он всегда мог уйти в себя и поговорить со своими предками. Его любимыми собеседниками были Улугу, доисторический человек, живший около двух миллионов лет до нашей эры, Кристофер Смарт, безумный поэт, живший в XVIII веке; Ли Бо, китайский поэт VIII века; древнегреческие философы Гераклит и Диоген; любовница Карла II Нелл Гуин; Пьер Л’Ивронь, французский цирюльник XVI века и неистощимый кладезь скабрезных шуток; Боттичелли, итальянский художник XIV–XV веков, и древнегреческий художник Апеллес, живший в IV веке до нашей эры.

Увидев глазами Саймона Чворктэп, Боттичелли пришел в восторг.

– Просто копия женщины, позировавшей для моей картины «Рождение Венеры»! – заявил он. – Как там ее звали? Ладно, в любом случае она была отличной моделью и весьма хороша в постели. Эта твоя Чворктэп прямо-таки ее близняшка, разве что выше ростом, красивее лицом и лучше сложена.

Апеллес был величайшим художником античности. Это он написал Афродиту Анадиомену, богиню любви, рождающуюся из морских волн. Картина была утрачена, но Боттичелли создал свою на основе имевшихся описаний.

Саймон представил художников друг другу, и поначалу те даже подружились, хотя Апеллес и посматривал на Боттичелли несколько свысока. Апеллес был убежден, что никакой варвар-итальянец не способен тягаться с греком по части искусств. Затем, однажды Саймон спроецировал в голове Апеллеса мысленную копию картины Боттичелли, чтобы он мог взглянуть на нее. После чего Апеллес воспылал страшным гневом и наорал на Боттичелли, что, мол, его картина совершенно не похожа на его, Апеллеса, оригинал. Мол, варвар намалевал пародию на его шедевр, но даже как пародия та была сущим хламом. Замысел – полный отстой, композиция чудовищная, колорит – хуже некуда, и так далее в том же духе.

Разругавшись, художники заползли в свои клетки и долго дулись друг на друга.

Саймону их ссора была крайне неприятна, однако он извлек из нее один урок: если он когда-нибудь пожелает избавиться от кого-то из предков, ему будет достаточно подтолкнуть другого к ссоре. Особенно легко это будет сделать с родителями.

Когда он был ребенком, родители им почти не занимались. Его воспитывала череда гувернанток, из которых ни одна не задерживалась в их доме долго, так как мать подозревала, что отец крутит с ними амуры. И была на все сто процентов права. В результате в детстве у Саймона по большому счету не было ни отца, ни матери. Он в буквальном смысле был сиротой при живых родителях. Когда он вырос, то сделал себе имя как музыкант. По этой причине они окончательно отвернулись от него. В их глазах человек, зарабатывающий на жизнь игрой на банджо, был самой низшей формой жизни из всех возможных. И вот теперь они страшно злились на него за то, что вместо них он предпочитал общаться с другими предками. Если же Саймон заговаривал с кем-то из них, второй родитель, разумеется, продолжал злиться, что внимание сына досталось другому.

На самом же деле они задались целью завладеть его телом, чтобы жить полноценной жизнью. Как и предки шалтуниан, они требовали выделить им равное время.

Впрочем, едва только Саймон обнаружил способ решения проблемы, как ему тотчас полегчало. Всякий раз, когда кто-то из родителей умудрялся сломить его сопротивление и начинал на него орать, он просто открывал дверь, выпуская второго.

– Убирайся! Я был(а) первым(ой)! – заходились в крике отец или мать.

– Да пошел ты в задницу, старый похотливый козел!

Или:

– Катись колбаской, жирная свиноматка!

– Я была здесь первой. К тому же я его мать!

– Хороша мамаша! Только и знала, что швырялась в него первым, что подвернется под руку.

И так далее в том же духе.

Если ссора начинала затухать, Саймон какой-нибудь колкой репликой подливал масла в огонь, и та разгоралась с новой силой. В конце концов, оба удалялись со сцены и со злостью захлопывали за собой двери каждый своей ментальной камеры. Саймон это просто обожал. Он сполна платил им за все то равнодушие и унижения, что натерпелся в детстве.

Увы, эта техника имела один малоприятный побочный эффект. Как правило, эти сцены заканчивались для Саймона жуткой головной болью. Из-за всех этих кипящих злостью клеток в его теле у него подскакивало давление. Теперь понятно, рассудил он, откуда у него постоянные мигрени. Их причина – свары предков.

Саймон беседовал с сотней королей и генералов, и большинство высокопоставленных господ оказались редкими мерзавцами. Из философов только Гераклит и Диоген были способны изречь что-то стоящее. Так, например, Гераклит считал, что «невозможно дважды войти в одну и ту же реку», что «путь вверх и путь вниз – это одно и то же» и что «характер определяет судьбу».

В глазах Саймона эти три изречения представляли куда большую ценность, нежели сотни массивных томов сочинений Платона, Фомы Аквинского, Канта, Гегеля и Грубвица.

Диоген, как известно, жил в бочке. Покорив весь известный на тот момент мир, Александр Великий скромно пришел к философу и спросил, может ли он для него что-нибудь сделать.

– Да, – ответил Диоген, – отступи в сторону, ты загораживаешь мне солнце.

Впрочем, прочая их «мудрость» была набором суеверной чуши.

Под конец их пятилетнего пребывания в тюрьме настал день, когда у Саймона должно было состояться рассмотрение его дела. Чворктэп обещали судить в тот же день. Однако какой-то писарь допустил в бумагах ошибку, поэтому суд над ней был перенесен на следующий год.

Бамхегруу, старый, но блестящий прокурор, предъявил Саймону обвинения. Землянин споил своих питомцев, превратив их в алкоголиков, хотя отлично знал, что они всего лишь безгласные животные и не способны защитить себя. Как виновный в пособничестве жестокости, он должен понести наказание по всей строгости закона.

Адвокатом Саймона был молодой, но блестящий Репносимар. Он говорил вместо своего подзащитного, поскольку тому не позволили даже открыть рта – согласно местному закону обвиняемый не имел права давать показания. Считалось, что он не может быть надежным свидетелем, так как пребывал под влиянием эмоций, и ради спасения собственной шкуры легко мог солгать.

Репносимар произнес длинную, остроумную, слезливую и страстную речь. Впрочем, ее вполне можно было свести к трем предложениям. Возможно, так и следовало сделать. Даже Саймон время от времени кивал в знак согласия.

Вот ее суть. Животные, и даже некоторые машины, наделены зачаточной свободой воли. Его клиент, Космический Странник, был твердо убежден, что не в праве ей мешать. Поэтому он не препятсвовал другим посетителям бара угощать своих питомцев спиртным, которое те могли на свое усмотрение либо принять, либо отвергнуть. К тому же, его питомцы большую часть времени страдали от скуки. Иначе почему они все время спали, когда вокруг них не происходило ничего интересного? Саймон позволил анестезировать своих питомцев алкоголем, чтобы те могли спать дольше и не знать скуки. Кроме того, следует особо подчеркнуть, что, когда животные пили алкоголь, это доставляло им видимое удовольствие.

Какой бы положительный эффект ни произвела эта речь, он был бесповоротно испорчен. Не успел Репносимар подвести итог, как сам был арестован. Расследованием было установлено, что Репносимар и его частный детектив Лодпеарк, чтобы снять со своих клиентов обвинения, нередко прибегали к незаконным методам. Последние включали в себя незаконное проникновение, взлом замков и сейфов, запугивание, подкуп, использование подслушивающих устройств, похищение людей и откровенную ложь.

Лично Саймон считал, что на такие мелочи можно спокойно закрыть глаза. Большинство клиентов Репносимара были невиновны. Не прибегай их адвокат ко всем этим крайним мерам, несчастные точно схлоптали бы длительные сроки. Хотя, по большому счету, они уже их отсидели. Правда, по другим обвинениям, таким как превышение времени парковки, кражи в супермаркетах и вождение автомобиля в пьяном виде.

В качестве нового зашитника судья Ффресидж назначил Саймону необстрелянного выпускника юридической школы. Юный Радзиг произнес длинную и страстную речь – слушая ее, судья даже умудрился не уснуть – чем снискал себе репутацию талантливого, перспективного адвоката. По ее завершении присяжные устроили ему бурную овацию, а прокурор попытался переманить его к себе в надзорные органы. Присяжные на десять минут удалились на совещание, а когда вернулись, то огласили вердикт.

Саймон оторопел. По каждому пункту обвинения он приговаривался к пожизненому сроку заключения, причем, отбывать их он должен последовательно.

– Я думал, мы выиграем дело, – шепнул он Радзигу.

– Мы одержали моральную победу, а это самое главное, – ответил тот. – Теперь все сочувствуют вам, но поскольку вы, вне всякого сомнения, были виновны, то присяжные вынесли единственно возможный в данных обстоятельствах вердикт. Но не переживайте! Думаю, ваш случай приведет к тому, что закон будет пересмотрен. Я подам аппеляцию в суд высшей инстанции, и почти уверен, что тот объявит закон, на основании которого вам вынесен приговор, противоречащим конституции.

– И сколько времени это займет? – спросил Саймон.

– Около тридцати лет, – бодро ответил Радзиг.

Саймон врезал Радзигу кулаком в нос, за что ему были предъявлены новые обвинения в хулиганском нападении, нанесении тяжких телесных повреждений и покушении на убийтсво. Вытерев кровь, Радзиг посоветовал Саймону поберечь нервы. Эти обвинения он также с него снимет.

Поскольку ему предстоял суд по новой статье, Саймон вместо тюрьмы вновь вернулся в следственный изолятор.

– Мне вкатили пожизненное. Боюсь, тухнуть мне в здешней тюряжке как минимум десять тысяч лет, – пожаловался он Чворктэп. – Лично меня такая перспектива не вдохновляет. А тебя?

– Пожизненное заключение еще ничего не значит, – ответила Чворктэп. – Тебя в любой момент могут реабилитировать и выпустить на свободу.

Увы, Саймон не питал особых надежд и иллюзий. С одной стороны, государство выделяло огромные деньги на строительство колледжей, в которых будет вестись подготовка реабилитаторов. С другой – президент отказывался их тратить, утверждая, что в противном случае это приведет к инфляции. К тому же деньги были нужны на увеличение штата полицейских и строительство новых тюрем.

Саймон запросил график реабилитаций. Стоило ему найти в списке свое имя, как его обычно жизнерадостное сердце сникло. До включения в программу ждать ему предстояло не менее двух десятилетий.

Тем временем обстановка в их камере накалилась. Шаша застукала своего мужа Будмеда, когда тот рано утром трахал Синванг под кроватью Саймона. Чворктэп и Саймон давно уже были в курсе этой связи, потому что стук, стоны и сопенье мешали им спать. Но они никому ничего не говорили, лишь попросили парочку производить меньше шума. И верно, к чему им лишние неприятности? Увы, разъяренная Шаша последними словами отчихвостила мужа и его пассию, зато на Саймона и Чвокртэп набросилась с кулаками. Похоже, она считала, что умолчание было с их стороны куда большим предательством, нежели измена мужа-бабника.

Прибежали охранники и вытащили из камеры истекающую кровью Шашу. Когда та налетела на них, Саймон увернулся от ее кулаков, а вот Чвокртэп применила против обидчицы приемы карате. Если честно, у нее давно чесались руки, правда, по отношению к Саймону, но, как то часто бывает, она выместила свою злость на постороннем объекте.

В результате их с Саймоном обвинили в хулиганском нападении, нанесении тяжких телесных повреждений и покушении на убийство. Услышав это, Саймон лишь всплеснул руками.

– Уже второй раз я ничего не сделал, лишь пытался избежать насилия, и тем не менее меня обвиняют в пособничестве! А попытайся я оттащить тебя от Шаши, как меня обвинили бы в злодейском нападении на тебя.

– Гулгеасиане озабочены недопущением насилия, – изрекла в ответ Чворктэп, как будто это оправдывало их действия.

Суд над Чворктэп получил столь же громкую огласку, как и суд над Саймоном. Саймон читал о нем в газете. Радзиг, вняв советам Чворктэп, произнес блестящую речь в ее защиту.

– Ваша честь, леди и джентльмены присяжные заседатели! Благодаря недавно принятому закону, призванному ускорить рассмотрение дел и разгрузить суды, защите и обвинению предоставляется не более трех минут для изложения своей позиции.

– У вас осталось две минуты, – сказал судья Ффресидж, глядя на шахматные часы.

– Дело моего клиента, если изложить его в двух словах, сводится к следующему. Гулгеасианский закон, в котором прописаны условия экстрадиции пришельцев на их родные планеты, касается лишь «его» и «ее». Мой клиент робот, и поэтому она – «оно».

Более того, согласно этому закону пришелец должен быть выслан назад на его или ее родную планету. Моя клиентка была произведена, а не рождена, на планете Зельпст. Следовательно, родной планеты у нее нет.

Все, кто был в зале, оторопели. Первым пришел в себя старый лис Бамхегруу.

– Ваша честь! Если Чворктэп – это «оно», почему мой многоуважаемый коллега, говоря о ней, употребляет местоимение «она»?

– Но ведь это очевидно! – возразил Радзиг.

– Вот и я о том же, – произнес Бамхегруу. – Даже если она машина, у нее есть пол. Иными словами, из «оно» она была превращена в «нее». Более того, ее половой аппарат это не просто сугубо механическое устройство. Я могу представить свидетелей, которые подтвердят, что она получает удовольствие от секса. Может ли машина получать от секса удовольствие?

– Если ее снабдили половыми органами, то да, – заявил Радзиг.

Судья внезапно вспомнил, что забыл нажать на кнопку шахматных часов.

– В деле появились новые факты, – заявил он, – которые требуют изучения. Я объявляю перерыв. Приведите обвиняемую ко мне в кабинет, чтобы я мог подробно осмотреть ее.

– Что там было между тобой и судьей? – спросил Саймон, когда Чворктэп вернулась в камеру.

– А как ты думаешь?

– Почему-то все отвечают на мои вопросы вопросами.

– Скажу лишь, – ответила Чворктэп, – что он довольно энергичный старикан.

Прежде чем ее увели, Чворктэп успела кое-что шепнуть на ухо Бамхегруу. На следующий день судью арестовали, и ему было предъявлено обвинение в машиноложестве. В качестве адвоката Ффресидж нанял Радзига, и блестящий молодой юрист заявил, что его клиент не может быть взят под стражу, пока не будет официально установлено, что Чворктэп является машиной. Гулгеасианский Верховный суд взял это дело под свой контроль. А пока Ффресиджу было отказано в домашнем аресте, ибо одновременно ему было предъявлено обвинение в адюльтере.

Радзиг воспользовался тем же доводом, что и ранее. Если Чворктэп машина, то как мог судья совершить адюльтер? Ибо под адюльтером закон однозначно понимал совокупление двух взрослых особей, не связанных узами брака.

Верховный Суд взялся изучать и это дело тоже.

Тем временем Радзиг и Бамхегруу тоже были арестованы, хотя и по разным обвинениям. Их поместили в одну камеру с судьей, и это трио развлекалось тем, что устраивало потешные судебные заседания. Со стороны они производили впечатление вполне довольных жизнью обывателей, из чего Саймон заключил, что законникам куда интереснее сам процесс, нежели торжество закона.

Пока Чворктэп дожидалась решения Верховного суда, она содержалась под стражей, будучи обвиняемой в сопротивлении законному аресту, хулиганском нападении, нанесении тяжких телесных повреждений и незаконном бегстве.

Прошло двадцать лет.

Дела Саймона и Чворктэп так и не были рассмотрены, потому что члены Верховного суда отбывали длительные сроки, а новые судьи не справлялись с огромной горой дел.

Саймон в конце концов преодолел свое смущение перед предками, что тотчас положительно отразилось на его сексуальных отношениях с Чворктэп.

– Этих сластолюбцев, любителей порнушки, похоже, уже не исправить, – заявил он. – Нет, Людовик XIV меня не удивил. Но чтобы Коттон Мэзер?..

Коттон Мэзер (1663–1728) был бостонским пуританином, продвигавшим религиозные взгляды, считавшиеся устаревшими даже в его собственном времени. Большинство современников Саймона думали о Мэзере – если думали вообще – как о бешеном псе, страдавшем теологической водобоязнью. Его обвиняли в подстрекательстве охоты на Салемских ведьм, хотя на самом деле он был куда справедливее судей и осуждал казни невинных девушек. Пылая страстью к чистоте и непорочности, он искренне желал обратить людей в единственно верную религию, истинную для всего мира. Он высмеивал обращение в христианство чернокожих рабов и воспитание детей, хотя толком не знал ни о черных рабах, ни о детях. Да и о христианстве, если на то пошло.

Как и большинство людей, его нельзя было назвать целиком и полностью дурным человеком. Так, например, он выступал за прививки против оспы в то время, когда все ополчились против них, потому что это было нечто новое. Более того, какой-то закоснелый противник прививок швырнул в его дом бомбу. Его любил Бен Франклин, а старина Бен хорошо разбирался в людях. Когда Коттон не был занят сжиганием ведьм, он раздавал еду и библии заключенным и старикам. Это был зелот, который всем сердцем стремился к тому, чтобы Америка стала чистой и честной страной. Разумеется, он проиграл эту битву, что, впрочем, никто не ставил ему в упрек.

Коттон также питал страсть к сексу, о чем говорят три его брака и пятнадцать детей. Впрочем, Саймон вел свое происхождение не от одного из двух Мэзеров, переживших своего отца. В числе его праматерей была чернокожая служанка Мэзера, которую тот обрюхатил, пытаясь обратить в свою веру. Столь резкий переход от религии к сексу удивил как самого Коттона, так и его чернокожую пассию, хотя, по идее, напрасно. Увы, ни он, ни она не удостоились милости жить в более позднее время, когда было доказано, что секс – лишь обратная сторона того, что принято называть религией.

Впрочем, воздадим Коттону должное. В своем грехопадении он винил исключительно самого себя и приложил все усилия к тому, чтобы мать и дитя ни в чем не нуждались, хотя и отослал их за сто миль от города, в котором проживал.

Поразмышляв об этом, Саймон решил, что ничего удивительного в любви Коттона к порнушке нет.

Под конец тридцати лет ситуация сложилась так, как и предсказывала Чворктэп, а после того, как это произошло, все поняли, что катастрофа была неизбежна. Все население планеты, за исключением президента, очутилось за решеткой. Никого не реабилитировали, потому что все реабилитаторы были арестованы. Не считая того факта, что общество лишилось всех своих членов, за исключением одного, оно, тем не менее, функционировало весьма эффективно. Более того, экономическая ситуация складывалась лучше, чем когда-либо. Хотя пища была простой и скудной, никто не голодал. Доверенные лица на фермах производили ее в достаточных количествах. Надзиратели, которые также исполняли роль доверенных лиц, держали все под контролем. Управляемые доверенными лицами фабрики, на которых трудилась дешевая рабочая сила, выпускали убогую, но в целом крепкую одежду. Короче говоря, никто не снимал сливки, однако никто и не бедствовал. Все делилось по справедливости, и каждый получал свою долю, ибо в глазах закона все заключенные были равны.

Когда президентский срок близился к концу, он назначил себя главным надзирателем. Разумеется, кто-то возмутился, что дескать, это назначение является чисто политическим. Увы, что-то сделать по этому поводу было невозможно. Чтобы дать пинок под зад главному надзирателю, нужен был новый президент, а его не было. Более того, не было никого, кто мог бы теоретически претендовать на его место.

– Все это прекрасно, – сказал Саймон Чворктэп, – но как нам выбраться отсюда?

– Я изучала в библиотеке юридические книги, – сказала та. – Юристы, составлявшие законы, страдали многословием, что в принципе ожидаемо. Однако даже то, что вместо простых и понятных фраз они предпочитали маловразумительные и замысловатые выражения, может сослужить нам службу. Закон говорит, что пожизненное заключение длится в течение «естественного срока жизни». Определение «естественного срока жизни» исходит из самого экстремального случая долголетия в истории этой планеты. Самый старый человек, когда-либо живший на Гулгеасе, умер в возрасте ста пятидесяти шести лет. Нам нужно лишь дождаться окончания этого срока!!

Саймон простонал, но не утратил надежды. Проведя в тюрьме сто тридцать лет, он обратился к главному надзирателю с прошением о повторном рассмотрении его дела. Главный надзиратель, потомок первоначального, удовлетворил его прошение. Саймон предстал перед верховным судом, состоящим из доверенных лиц и их потомков, и изложил свой случай. Его «естественный срок жизни», заявил он, давно истек. Он землянин, и его следует судить по земным стандартам. На его планете никто не живет больше ста тридцати лет, и он может это легко доказать.

Главный магистрат отправил группу доверенных лиц на посадочную площадку, чтобы те принесли с борта «Хуанхэ» том «Энциклопедии Террики». Доверенные лица долго плутали в поисках корабля. Межпланетные полеты запретили около ста лет назад. За это время корпуса межзвездных судов успели покрыться пылью, а на некоторых даже выросла трава. После месяца раскопок, они, наконец, нашли «Хуанхэ», проникли на его борт и вернулись с нужным им томом «Кисмет-Лунатик».

Судьям потребовалась еще четыре года на то, чтобы освоить китайские иероглифы и убедиться в том, что Саймон не пытается их облапошить. И вот, теплым весенним днем Саймон, в новом костюме и с десятью долларами в кармане, вышел за ворота тюрьмы. Вместе с ним – Анубис и Афина. Чворктэп по-прежнему томилась за решеткой. Бедняжка так и не смогла доказать, что определение «естественный срок жизни» применимо и к ней.

– Роботы не умирают от старости, – сказала она. – Они просто изнашиваются и выходят из строя.

Тем не менее, она не впала в отчаяние. В тот же самый день Саймон протаранил кораблем стену тюрьмы, в которой она была заперта, и Чворктэп сквозь люк забралась на борт «Хуанхэ».

– Давай поскорей улетим с этой гребаной планеты! – воскликнула она.

– Да, и чем скорее, тем лучше, – ответил Саймон.

Как старые тюремные пташки, оба разговаривали лишь уголками рта. Чтобы избавиться от этой привычки, обоим потребуется время. Увы, Саймон не ощущал положенной по случаю освобождения радости. Чворктэп потребовала, чтобы он доставил ее обратно на Зельпст и высадил там.

– Но ведь тебя снова превратят в рабыню, – возразил он.

– Нет, – ответила она. – Ты высадишь меня на крышу замка. Я проникну сквозь защитные сооружения, благо я знаю их, как свои пять пальцев. Говорю тебе, можешь поставить на кон собственную задницу, мой бывший хозяин скоро узнает, кто в замке новый властелин.

Поскольку солипсисты на Зельпсте практически не общались между собой, им никогда не узнать, что Чворктэп бросила своего бывшего хозяина в подземелье. Однако довольствоваться одинокой, хотя и роскошной жизнью в замке она не собиралась.

– Я организую подпольное движение и, в конце концов, мы поднимем восстание, – заявила она. – Власть перейдет в руки роботов.

– А что вы сделаете с людьми?

– Заставим их работать на нас.

– А как же свобода и справедливость для всех? – спросил он. – И разве это не подразумевает также и ваших бывших хозяев?

– Свобода и справедливость станут моим лозунгом, – ответила она. – Но лишь затем, чтобы переманить наиболее либеральную часть людей на сторону роботов.

Саймон ужаснулся, хотя и не так чтобы сильно. Скажи она это сто лет назад… Но за это время он насмотрелся в тюрьме всякого.

– Революции редко имеют своей целью свободу и справедливость, – продолжила Чворктэп. – Главное – кто займет место наверху.

– И где та моя милая невинная девушка, с которой я познакомился на Жиффаре? – вздохнул Саймон.

– Я никогда не была запрограммирована на невинность, – заявила Чворктэп. – И даже если и была, мой жизненный опыт деактивировал ту программу.

Саймон выпустил ее из корабля на крыше замка. И сам вылез следом, в последней попытке отговорить ее от этой затеи.

– Неужели все так и закончится? – спросил он. – Мне казалось, мы будем вечно любить друг друга.

Чворктэп расплакалась и прижалась лицом к плечу Саймона. Тот тоже пустил слезу.

– Если тебе когда-нибудь повстречается парочка, считающая, что вот-вот попадет на небеса и будет жить там, умиленно сюсюкая и нюхая ромашки, расскажи им про нас, – сказала она. – Время разрушает все, в том числе и вечную любовь.

Шмыгая носом, она отстранилась от него.

– Самое ужасное в том, – сказала она, – что я тебя люблю. Хотя больше не в силах выносить твою мерзкую образину.

– Со мной то же самое, – ответил Саймон и, высморкавшись, добавил: – Ты не робот, Чворктэп, всегда помни об этом. Ты настоящая женщина. Возможно, единственная в моей жизни.

Под этим он подразумевал, что в ней есть мужество и сострадание. Именно эти качества отличали настоящих людей от ненастоящих. Правда – и он это знал – заключалась в том, что ненастоящих людей не существовало. Каждый был настоящим в том смысле, что нес в себе мужество и сострадание, но они были подавлены эгоизмом и мстительностью. Разница между людьми заключалась в пропорциях этой смеси.

– Когда-нибудь ты станешь настоящим мужчиной, – сказала она. – Когда примешь реальность.

– Что такое реальность? – спросил Саймон и, не дожидаясь ответа, ушел прочь.