Дай слово, Гейнрих!

В чем могу!

Насколько ты религии послушен?

Ты добрый человек, но я едва ль солгу,

Сказав, что к ней ты равнодушен.[75]

Оставь, дитя! Мою ты сознаешь любовь;

За близких сердцу я готов пролить и кровь,

Не стану отнимать я церкви у страны.

Нет, мало этого; мы веровать должны!

Должны ли мы?

Мне ль убеждать? Сам знаешь.

И таинств ты не почитаешь.

Я чту их.

Только без желанья.

Не приносил давно ты в церкви покаянья.

А в Бога веришь ли?

Кто вправе в целом свете,

Я в Бога верую сказать?

Спроси священника иль мудреца, — в ответе

Скорее можно бы насмешку услыхать

Над вопрошающим.

Итак, не веришь ты?

Как объяснить тебе, мой ангел чистоты!

Кто назовет его? Укажет

И скажет:

В него я верю.

Кто ощущает

И сам дерзает

Сказать: Не верю я?

И вседержитель,

Всеохранитель

Не охраняет ли тебя,

Меня и самого себя?

Не свод ли неба там над нами?

И не крепка ль земля под нашими ногами?

Не вечные ли звезды всходят

Все выше, весело блестя?

Глаза в глаза тебе я не гляжу ль,

И не стремится ль все

К тебе и в голову, и в сердце,

И веет тайной безответной

Незримо, зримо вкруг тебя?

Наполни этим грудь со всем участьем.

И если сердце вдруг замлеет счастьем,

Как хочешь это чувство назови,

Любовью! Счастьем! Сердцем! Богом!

Я имени не знаю

На это! Чувство все;

А имя — звук и дым, вокруг

Небесного огня.

Прекрасно это, добрый друг.

Священник тоже, помню я,

Иными говорил словами.

Все это говорят сердцами

Все люди по свету кругом,

На языке своем родном.

Зачем мне на своем не высказать того же?

Послушать, так и с правдой схоже,

Но в этом есть изъян один —

В душе ты не христианин.

Дитя!

И вижу я, скорбя,

В подобном обществе тебя.

Как так?

Тот человек, с которым ты хорош,

Мне прямо в сердце острый нож.

И в жизни, с самого начала,

Я ничего страшней не знала

Его лица-то одного.

Не бойся, куколка, его.

В его присутствии стесненье я терплю.

А то я всех людей люблю.

Как жажду я тебя увидеть,

Так этого в душе готова ненавидеть.

И я его считаю шельмецом!

Прости мне, Господи, коль ошибаюсь в том!

Есть и таким на свете дело.

С подобными ему я жить бы не хотела!

Как в двери он войдет, заговорит,

С такой насмешкою глядит,

Как бы со злом.

Не примет видимо участья он ни в чем;

На лбу написано признанье,

Что он любить не в состоянье.

В объятиях твоих мне так светло,

Так по себе, так преданно тепло,

А вот при нем я вся больна душой.

О, чистый, вещий ангел мой!

Такое я насилие терплю,

Что стоит лишь ему меж нас появиться,

Я словно и тебя уж больше не люблю.

При нем я б не могла молиться,

Как будто пробирает дрожь;

С тобою, Гейнрих, верно, то ж.

Антипатия у тебя!

А мне пора домой.

Ах, хоть бы я Часок с тобой покойно мог остаться.

Чтоб грудь на грудь, душа с душой сливаться!

Ах, если б я спала одна!

Сегодня б я в ночи замка не задвигала;

Но мать чутка во время сна,

И если б нас она застала,

Я б тут на месте умерла!

Мой ангел, в чем беду нашла?

Вот пузырек! Три капли влить

В ее напиток и довольно,

Чтоб в сон ее глубокий погрузить.

Тебя я слушаюсь невольно!

Надеюсь, ей вреда не будет в этом?

Не вызвался б иначе я с советом.

Друг, близ тебя стихает вся тревога,

Куда велишь, иду я как во сне;

Я для тебя уж сделала так много,

Что нечего и делать больше мне.

Мартышка-то ушла?

А ты шпионил снова?

Я все расслушал слово в слово,

Из катехизиса[76] пришлось вам отвечать;

Надеюсь, доктор, это вам здорово.

А девушкам страх хочется узнать,

Блюдет ли кто закон по старине.

Коль тут он тих, так сдастся, мол, — и мне.

А ты, чудовище, ты не поймешь никак,

Что чистая душа, святая,

Глубокой верою полна,

Которая в ее глазах

Одна спасительна, — томится, помышляя,

Что сердцу милого погибшим счесть должна.

Сверхчувственный и чувственный мой друг,

Проводит за нос вас девица.

Ты грязь и адской бездны дух!

А по лицу читать она премастерица.

При мне она как будто не своя,

Тревожу чувства в ней я маской небывалой;

Она предчувствует, что, верно, гений я,

Коли не сам я черт, пожалуй.

Так нынешнюю ночь?..

Тебе-то что же?

И я порадуюся тоже!