Опять ясно смеется небо, надо всем танцует обилие воздуха. Далекие чужие края снова принадлежат мне, чужбина превратилась в родину. Под деревом над озером нынче мое место, я нарисовал сарай со скотом и несколько облаков. Я написал письмо, которое не отправлю. И вот достаю из мешка еду: хлеб, колбасу, шоколад, орехи.

Поблизости – березовая роща, в ней я видел землю, всю устланную сухими ветками. У меня возникает желание развести костерок, чтобы он мне составил компанию, чтобы посидеть с ним рядом. Я иду на ту сторону, набираю приличную охапку хвороста, кладу под него бумагу и разжигаю огонь. Тонкая струйка дыма устремляется ввысь легко и весело, светло-красное пламя диковинно смотрит в полуденный солнечный свет.

Колбаса хороша, завтра я снова такую куплю. Была бы на то Божья воля, была бы у меня пара каштанов, и я бы их пожарил!

После еды я расстилаю на траве куртку, кладу на нее голову и наблюдаю, как моя крохотная жертва всесожжения улетает в ясную высь. Сюда бы немного музыки и праздничного веселья. На ум приходят песни Эйхендорфа, которые я знаю наизусть. Вспоминаются лишь немногие, в некоторых позабылись отдельные строки. Я полунапеваю песни на мелодии Хуго Вольфа и Отмара Шёка. «Кто хочет пойти на чужбину» и «Милая, верная лютня», это самые красивые. Песни исполнены тоски, но тоска – всего лишь летнее облако, а позади него – солнце и вера. В этом весь Эйхендорф. И в этом смысле он стоит выше Мёрике и Ленау.

Будь моя мать еще жива, я думал бы о ней и попытался бы ей все сказать, во всем сознаться, что ей обо мне следовало бы знать.

Вместо этого приходит черноволосая девочка лет десяти, смотрит на меня и на мой костерок, берет у меня орех и кусочек шоколада, садится ко мне на траву и вот рассказывает о своей козе и о старшем брате, со всей серьезностью и достоинством, свойственными детям. Какие же мы, старики, болваны! Вот ей уже нужно домой, она носила еду отцу. Она прощается серьезно и учтиво и продолжает путь, шагая в своих деревянных сандалиях и красных шерстяных чулках. Зовут ее Аннунциата.

Костер догорел. Солнце незаметно продвинулось дальше. Мне хотелось бы пройти сегодня еще приличный отрезок пути. Пока я укладываю вещи и застегиваю пряжки мешка, на ум приходит еще кое-что из Эйхендорфа, и я пою, стоя на коленях:

Я впервые ощущаю, что тоска даже в этом милом куплете – всего лишь тень облака. Эта тоска – не что иное, как нежная музыка бренности, без которой красота нас не трогает. Эта тоска лишена боли. Я беру ее с собой в поход и, довольный, легко иду в гору, продолжая путь, подо мной, глубоко внизу, синеет озеро, я прохожу мимо мельничного ручья с каштановыми деревьями и уснувшим колесом и шагаю дальше, в тихий синий день.