Бредешь мимо этого чудесного дома, и душу трогает едва заметное влечение к затишью, спокойствию и обывательской жизни, тоска по родине с ее добротными кроватями, садовой скамьей и ароматами вкусной еды, еще с рабочим кабинетом, да с табаком, да со старыми книгами. Как отчаянно презирал и высмеивал я в юности теологию! А ведь она, насколько мне известно теперь, – кладезь знаний, исполненный благообразия и колдовства, она не имеет ничего общего ни с пустяками вроде метров и центнеров, ни с гнусной мировой историей и ее вечной стрельбой, криками «ура» да предательством, она занимается нежно и утонченно вещами задушевными, приятными и благостными, с их пощадой и освобождением, с ангелами и таинствами.

Как дивно было бы, живи человек вроде меня, здесь, в этом доме, в роли священника. Да, именно, человек, вроде меня! Не я ли, как никто иной, расхаживал бы в изысканном черном платье туда и сюда, холил бы в саду подпорки для груш, опять же всегда лишь духовно и аллегорично, успокаивал бы умирающих в деревне, читал бы старые латинские книги, мягко отдавал бы кухарке распоряжения, а в воскресенье с благой проповедью в голове шел бы по мощенной каменными плитами дороге к церкви на той стороне?

В плохую погоду я от души топил бы и прислонялся бы то к одной, то к другой зеленой или голубоватой изразцовой печи, а в промежутках подходил бы к окну да качал бы головой на плохую погоду.

В солнечные дни, напротив, я проводил бы много времени в саду, обрезал и подвязывал бы ветви на подпорках, или стоял бы у раскрытого окна, наблюдал бы горы, как они из серо-черных опять делаются розовыми и сияющими. Ах, я с глубоким участием глядел бы вослед всякому страннику, что проходил бы мимо моего тихого дома, я провожал бы его нежными и благожелательными мыслями, а еще тоскливыми, ведь он избрал лучшую участь, и ходит по земле как истинный и честный паломник и гость, а не разыгрывает из себя, подобно мне, человека оседлого, хозяина.

Вот таким священником я, возможно, был бы. Или, быть может, другим, коротал бы ночи во мраке кабинета с тяжелым бургундским, терзаемый тысячей дьяволов, или в ужасе просыпался бы от ночных кошмаров, измученный угрызениями совести из-за тайных грехов, что совершал с приходившими на исповедь девицами. Или я держал бы свои зеленые садовые ворота на замке, пономарю велел бы звонить в колокола, а сам послал бы к черту и службу, и деревню, и целый мир, лежал бы себе на широком канапе, курил бы и до невозможности лентяйничал. Вечером мне было бы слишком лень раздеваться, а утром – слишком лень вставать.

Короче говоря, я в этом доме был бы, собственно, вовсе не священником, а, как теперь, тем же непостоянным и безобидным странником, я ни за что не был бы священником, а был бы то фантастическим теологом, то гурманом, то страшным лентяем среди бутылок вина, то большим охотником до молоденьких девушек, то поэтом и мимом, то человеком, страдающим тоской по дому со страхом и болью в бедном сердце.

А потому сейчас неважно, рассматриваю ли я зеленые ворота и деревья с подпорками, чудесный сад и симпатичный дом священника снаружи или изнутри, и то, направлено ли мое влечение с улицы сквозь окно внутрь к спокойному и набожному человеку, или же глядит ли это влечение в окно из дома, с тоской и завистью к странникам. Совершенно неважно, кто я – священник или же бродяга на улице. Все совершенно неважно, исключая немногое, что мне в любом случае крайне дорого. То, как во мне пульсирует жизнь – будь то на языке или на подошвах, будь то в сладострастии или в мучении, – то, что душа моя так гибка и может принимать сотню игр фантазии, сотню форм – господина священника и странника, кухарки и убийцы, детей, животных, в частности, птиц, деревьев; это важно, ведь я этого хочу, мне это нужно, чтобы жить, а если когда-нибудь этого больше не будет, и мне пришлось бы попасть в зависимость от жизни в так называемой «действительности», тогда уж лучше умереть.

Я прислонился к колодцу и срисовал дом священника с зеленой дверью, которая мне, собственно, нравится больше всего, с церковной башней на заднем плане. Вероятно, дверь у меня вышла более зеленой, чем на самом деле, а башню я вытянул в длину. Но главное в том, что этот дом в течение четверти часа был моей родиной. Когда-нибудь я затоскую по этому дому священника, который видел только снаружи и в котором ни души не знал, как по родному дому, как по настоящей родине, как по тем местам, в которых я был ребенком и бывал счастлив. Потому что и здесь, целых четверть часа, я тоже был ребенком и был счастлив.