Занимаясь самоанализом, я обнаружил, что меня часто волнует понятие восприятия. Будь то политика, религия или взаимоотношения различных культур и существ Фаэруна, всегда есть вопрос основных истин, но еще важнее вопрос восприятия этих истин и того, куда они приведут и куда должны привести. Мы - существа, руководствующиеся разумом, фактами и логикой, но мы также являемся существами, руководствующимися эмоциями.

Это бесспорно, но отделить эмоциональное от логического - непростая задача для большинства, в том числе и для меня.

Поэтому я думаю о таких моментах, которые бросают нам вызов. Насколько хуже цена битвы, если в ней погибает тот, кого вы любите? И насколько меньше боль, если все жертвы эмоционально далеки от вас?

Личная цена - не то же самое, что большая цена, ведь если в двух вышеописанных сценариях была убита дюжина, значит, была убита дюжина, и поэтому цену издалека следует считать одинаковой. Но мы знаем, что для разных людей это не одно и то же. Когда армия возвращается с залитых кровью полей, новости о битве будут восприняты гораздо более остро и пронзительно в деревне, где погибло много людей, чем в той, где их не было. И это будет ощущаться иначе в большом городе, где погибли солдаты, чем в тех маленьких деревнях.

Хотя, опять же, это зависит от того, какой город и какие люди. Если бы клан Боевого Молота вступил в войну и в победоносном походе погибла дюжина гномов, они бы радовались такому исходу. Да, они отдали бы честь павшим, но с торжественно поднятыми кружками в море ликования. Но если бы одним из павших был король Бренор или одна из королев Мифрил Халла, кружки были бы торжественно подняты в море мрачного одобрения.

Для меня это безумная правда, но это также и неоспоримая истина.

Смешение этих двух часто противоречащих друг другу реальностей - логической и эмоциональной - лежит глубже, чем простое восприятие окружающего мира. Я пришел к убеждению, что это в значительной степени определяет тип человека. Я неизбежно прихожу к убеждению, что уровень, до которого человек может сопереживать, глядя поверх личного на боль и потери более широкой ситуации, является мерилом его сердца и доброты.

Возможно, единственным.

Я встречал очень много людей, которые не считают что-то тревожным, или угрожающим, или ужасным, и никакие уговоры, объяснения или убедительные доказательства не заставят их отказаться от этой беспристрастной позиции - пока этот человек или кто-то очень близкий ему лично не пострадает от инцидента, нападающего или болезни.

Наблюдая за ростом Артемиса Энтрери, например, я вижу, что он значительно расширил свой круг заботы. Он принял друзей в свою личную группу, и расширение этого круга привело к тому, что он стал видеть боль других людей, даже если эта боль не является для него острой.

Эмпатия.

Так часто я видел отсутствие таковой как у эгоистичных и закрытых сердцем людей, так и, что еще более удивительно, у тех, кто считает себя твердо опирающимся на разум и проверяемые факты. Ведь как легко потеряться в мыслях, в буквальном смысле слова! И в этих потоках сортировки, расчетов и надежд так легко потерять из виду окружающую действительность.

Мы все подвержены этому размыванию реальности, этому затуманиванию физических истин о нас в поисках ясности наших философских глаз.

Точно так же все мы в той или иной степени являемся жертвами своего эгоизма. Временами мы слишком сужаем наше восприятие и забываем истину: если человек находится в другом месте, насколько ясно мы осознаем, что мир в этом другом месте продолжается, даже когда нас там нет? Жизнь продолжается во всех ее сложностях и личных трудностях, боли и радости.

Это существование, ограниченное нашими чувствами, мыслями и физическими слабостями, не является нашим сном, разве что коллективным, что трудно принять, потому что наш собственный опыт настолько уникально личный, и в то же время он универсален.

Бренор часто укоряет меня за то, что я слишком много думаю, и вот я снова виноват. Так легко заблудиться в философии, в тайнах, в вопросах, на которые невозможно ответить, которые всегда где-то там, в мыслях, готовые вырваться наружу всякий раз, когда какое-то событие - смерть любимого человека, близкое столкновение с самим собой - резко напомнит о себе. Таков был мой неровный и запутанный путь в течение некоторого времени, особенно с тех пор, как я вернулся после выхода за пределы своего смертного и физического "я" и увидел... возможности.

Ибо там я был потерян.

Потребовался псионик-дроу, человек, которого я едва ли считал другом и никогда не считал более чем союзником, в отношении которого я остаюсь подозрительным и осторожным, чтобы перенастроить мои чувства, вывести меня из оцепенения, вызванного размышлениями о картине моего личного будущего, и напомнить мне, что мир вокруг меня продолжает вращаться.

Воспринимать не только себя. Дальше воспринимать тех, кто находится в моей непосредственной сфере.

Сопереживать более широкому миру.

Дорога, по которой я шел в те годы в Мензоберранзане и из Мензоберранзана, проложила путь для других. Как я освободился от хватки Ллос, как я стал недосягаем для нее - независимо от того, что она сделала с моим физическим существом, - так и мои сестры и братья дроу могут найти свой путь. И я призван помочь им. Чего бы я ни желал лично - моей любви к Кэтти-бри и нашей дорогой дочери; моей радости, когда я нахожусь с моими друзьями в этих землях, которые мы приручили, и добра, которое мы сделали для окружающих нас людей; простых удовольствий, когда я сижу на задней лужайке монастыря Желтой Розы и позволяю звездам поднять мое настроение до широкой вселенной - мой долг теперь ясен для меня, и ставки не могут быть выше.

Я не могу игнорировать вращающиеся колеса, которые катятся и крутятся вокруг меня. Какими бы ни были мои личные чувства - чувство завершенности, которое я не хочу нарушать, - я должен встряхнуть их и понять, что это особое путешествие в немалой степени начал я, раздул и потянул за собой многих.

Мензоберранзан идет на войну.

Дзирт До'Урден идет на войну.

Если всё едино, то одинок ли человек?

Вопрос звучит нелепо, и все же он преследовал меня в последние дни, с тех пор как само понятие этого неожиданного парадокса появилось в моих мыслях. Красота трансценденции, как я понял из своего короткого опыта, заключалась в единстве со всем, с каждым камнем, деревом, живым существом, пустым пространством и звездой. Это был обширный экзамен полного сознания и понимания, более высокий уровень мышления и бытия, без сомнения. В этом был комфорт и радость. Новые переживания и понимание лежали передо мной открытыми, поселившись во вселенной высшего удовлетворения и гармонии.

Но если я становлюсь единым целым с теми, кто шел раньше, если наше сознание и понимание, наши мысли и чувства полностью разделены, причем на таком уровне близости, что слово "разделенный" даже близко не подходит для правильного объяснения этого соединения, означает ли это также одинокое существование? Всепоглощающий, вездесущий и всеведущий... но поэтому одинокий?

Это был бы рай и это был бы ад.

Так что нет, говорю я и надеюсь. Единство и осознание того, что все мы - звезды, не должны, и я надеюсь, что не должны, полностью заменять какую-то часть индивидуальности.

Парадоксальным и совершенно неожиданным образом, взгляд на мультиверс через ощущение трансцендентного единства привел меня в место более искреннего сочувствия и признательности к тем, с кем я не согласен. Споры, дебаты, сам опыт оспаривания своих "истин" - это вкус жизни и ключевой ингредиент роста. Стремиться к самосовершенствованию - вот в чем вызов, становиться лучше с каждым новым опытом, подниматься в пресловутую гору по тропам ровным и тропам трудным - значит чувствовать это движение вперед и вверх и испытывать чувство удовлетворения и свершения.

Разве это потеряно во вездесущности?

Неужели всеведение настолько совершенно, что такие чувства больше не нужны?

Я не могу и не буду знать (или, возможно, не буду знать вообще), пока это смертное существо не перестанет существовать, и эта неизбежная истина пробудит во мне незаинтересованность, или, точнее, дистанцию, от невзгод материального, смертного мира. Откровение, которое должно быть не более чем прекрасным, вместо этого вселило меланхолию.

Я по-прежнему вижу простые радости. Мои улыбки не натянуты, когда я смотрю на Бри, или Кэтти-бри, или любого из моих друзей, но мой интерес, конечно есть.

Или был.

Ибо эта меланхолия, как я теперь ясно вижу, была оплачена ущербом для тех, кого я люблю.

Этого нельзя терпеть.

И теперь я также вижу, что при всей прелести выхода за пределы этой смертной спирали и всех ее ограничений, то, что я потерял в этом коротком путешествии, не так уж неуловимо и не без сожаления.

Потому что я хочу спорить. Я хочу, чтобы мне бросали вызов. Я хочу не соглашаться.

И больше всего я хочу понять точку зрения другого человека - отдельного и самостоятельного индивидуума, несущего на себе груз собственного опыта, испытаний, радостей и потребностей, с которым я так враждую.

Теперь я понимаю, что цена трансцендентности еще глубже. Возможно, "одиночество" - неправильное слово для состояния всеведения, или, что более очевидно, оно описывает лишь часть потери. Ведь в этом путешествии к этому состоянию есть надежда, а в испытаниях есть свершения, и даже шрамы от неудач имеют ценность как указатели на пути к совершенствованию.

Много лет я жил один, полагаясь только на себя. Все изменилось, когда я встретил Монши, и еще больше изменилось, когда я впервые взобрался на склоны Пирамиды Кельвина в Долине Ледяного Ветра и обнаружил, что я - добровольный член группы, семьи.

Они полагаются на меня, и это замечательное чувство.

Я полагаюсь на них и знаю, что смогу, и это еще лучше.

Вместе мы сильнее. Вместе мы лучше, разделяющие радости, разделяющие горе и боль.

Мы связаны, но остаемся разными. Мы спорим - о, как мы спорим! - и мы растем. Мы боимся друг за друга в бою и радуемся, что мы все вместе.

Еще до того, как мы отправились на север, магистр Кейн мог бы просто сбросить свое физическое тело и остаться во мне, соединяясь с моими мыслями, разделяя мою плоть, направляя меня и укрепляя меня, предлагая всё без вопросов и без возможности разногласий, поскольку мы двое понимали бы - прекрасно понимали бы - каждую мысль и команду.

Но Кейн не сделал этого, и не стал бы, и не нужно объяснять, почему. Ибо мы оба знали и знаем радость индивидуальности.

Когда я ушел из этого существования и брат Афафренфер пришел за мной, чтобы рассказать мне о Бри, чтобы шепнуть мне, что мое пребывание здесь не завершено, он и я оставались разными существами.

Даже в этом всеведении и вездесущности трансцендентности мы оставались разными.

Я молюсь, чтобы детали не расплылись в небытие в том, что действительно наступит после завершения этого жизненного пути.

Мне нужны мои спутники.

Мне нужно быть нужным моим спутникам.

В этом моя величайшая радость.

Когда я делаю паузу и обдумываю недавние откровения об основании Мензоберранзана, меня поражает глубокая мысль о том, что восприятие формирует мораль в той же степени, что и объективная истина. С одной стороны, это оскорбляет ту часть меня, которая требует разума и фактов, но с другой стороны, несмотря на все мои жалобы, я нахожу это наблюдение неоспоримым.

Я не знаю - не могу знать - какая версия Мензоберранзана реальна, та, которой меня учили в Академии, та, в которой Ллос спасает своих детей около четырех тысячелетий назад, или та, которую открывают воспоминания Ивоннель, считающую, что городу всего половина этого возраста, и утверждающую, что его основание было основано на самых высоких требованиях эгалитарной справедливости - на самом деле, даже вера, которой я придерживаюсь, что когда коллективное сознание и совесть направляют политику и направление, этот мир становится более справедливым и честным.

Я не могу знать, какая из версий была правдивой, и меня пугает осознание того, что у меня действительно нет возможности проверить возраст самых старых зданий и артефактов города моего рождения, или были ли сталагмиты и сталактиты выдолблены дроу, которые поселились там, или предшествующей им культурой.

Я не могу знать! И в этом неизбежная "правда" истории: в конечном счете, это история, и она вполне может измениться под воздействием новой информации.

Тем не менее, известие о событиях, разыгравшихся на поле за пределами Гаунтлгрима, о магической паутине, похитившей проклятие у измученных драуков, и, что еще важнее, об источнике этой паутины, вселило в меня большую надежду, ибо я знаю, какую версию я желаю видеть правдивой, а потому предпочитаю верить. А значит, и то, какую историю я буду использовать в дальнейшем, ибо сказание об Ивоннель указывает на то, что я знаю в своем сердце как истину.

Это дело рук Ллос. Это всегда была нечестная Ллос.

Но что же тогда с теми, кто шел с ней в первые дни, с ее учениками и матерями? Я не могу поверить, что они были там только ради власти и богатства, которые предлагала им Ллос, потому что, если бы это было так, власть Паучьей Королевы не продержалась бы столько веков. Нет, они поверили ее лжи, я уверен. Они верили в ее путь и наставления, и поэтому считали себя правыми, тем более что вера в то, что они правы, принесла им то, чего они желали.

Нет ничего опаснее злодея, который считает себя благородным, и нет ничего убежденнее и убедительнее обращенного ученика. Ни один шанс прозелитизма не будет упущен, ни одна проповедь не будет произнесена в ровных тонах, ни один намек на сомнение никогда не будет раскрыт.

Мензоберранзан - небольшое место в грандиозной схеме Фаэруна. Пещера не достигает и десяти миль в поперечнике в любом направлении, и поблизости нет ни городов, ни надежных культур, ни каких-либо источников, откуда дроу, живущие в пещере, могли бы черпать информацию, правду, которой они руководствуются в своих повседневных действиях. Поэтому нескольким избранным приспешникам Паучьей Королевы - в данном случае, матерям и могущественным жрицам - легко контролировать историю, которую преподают каждому дроу.

Некоторые, конечно, знают лучше. Семья Киммуриэля нашла свои истины в улье иллитидов, а волшебник с силой Громфа может бродить по самым плоскостям бытия в поисках ответов. Но у большинства дроу Мензоберранзана нет таких ресурсов, и поэтому, как правило, они верят в то, чему их учат.

Они просто знают то, что знают. Я сомневаюсь, что я единственный, чья совесть потребовала подвергнуть сомнению эти общепринятые истины. Действительно, я знаю, что я не единственный, но я сомневаюсь, что даже те немногие, о ком я знаю - Закнафейн, Киммуриэль, Джарлакс, Даб'ней - редкие исключения. Но, опять же, я должен напомнить себе, что Мензоберранзан - не такое уж большое место. Как и Чед Насад или другие немногочисленные города дроу в Подземье. А в тех местах подобные еретические мысли опасны и влекут за собой самые ужасные последствия, какие только можно себе представить. Поэтому, хотя многие не говорят об этом, я уверен, что я не единственный дроу, который чувствовал себя совершенно одиноким и беспомощным в своих еретических мыслях.

Существует глубокая разница между обманщиками и обманутыми. Ллос, конечно, королева обмана, но ее подручные не менее виновны. И те дроу, которые соглашались - и продолжают соглашаться - с ее требованиями из соображений самовозвеличивания или обогащения, не лучше. Это обманщики, и "зло" - единственное слово, которое я могу для них использовать.

Сколько, интересно, среди остальных обманутых? Сколько из них верят в дело Ллос, потому что они попали под эти чары, вероятно, с самого рождения, и поэтому верят в благородство своих путей? Разве это зло - убить человека, эльфа, дворфа, если ты искренне веришь, что эти народы - враги, смертельные и неисправимые враги, которые убьют любого и всех, кого ты любишь, если ты оставишь свой клинок?

Если бы я убил Артемиса Энтрери в одной из наших первых встреч, если бы я преследовал его, пока не нашел средства прикончить его, было бы это злым поступком? Если бы я верил, что он будет убивать невинных, если я не покончу с ним, был бы я злом, если бы убил его, или было бы больше вреда и, да, зла, если бы я оставил его в живых и тем самым обрек на смерть других невинных людей?

Когда ты дроу в Мензоберранзане и попадаешь под чары Ллос, все, кто не дроу, считаются той опасной версией Артемиса Энтрери, которая, как я боялся, окажется правдой.

Такова задача в предстоящей борьбе за сердце и душу Мензоберранзана: отделить обманщиков от обманутых и убедить обманутых, что правда не та, которой их учили, и что есть лучший путь, более мягкий путь, более процветающий и нравственный путь.

Это нелегкая задача. Во многих случаях, когда человек убежден в истине, никакие доказательства не смогут его разубедить, и я обнаружил, к своему ужасу, что сам факт представления противоположных доказательств часто толкает человека еще глубже в его убеждения! Да, это вызов, и в предстоящей борьбе мы либо убедим их, либо убьем их, либо они убьют нас.

Я уверен, что Леди Ллос будет наслаждаться зрелищем в любом случае.

Пока оно не закончится, говорю я, ибо сторона правды победит, и тогда Ллос больше не будет желанной в сердцах дроу.

Такова моя клятва.

Рассмотрение вопроса о границах и взаимоотношениях между внутренним и внешним в процессе обучения с монахами стало для меня поистине просветляющим.

Мир, конечно же, является внешним по отношению к нам. Он находится вокруг нас, населен людьми, животными и существами, которые обладают свободной волей и желаниями, отличными от наших собственных. Молния ударит в высокое дерево в лесу, независимо от того, услышу ли я удар или увижу вспышку. Мир вращается вокруг нас, когда нас нет, и поэтому, конечно, он является внешним по отношению к нам.

Но не полностью.

Наше восприятие формирует то, что мы видим, слышим и чувствуем. Мир таков, каков он есть, но он не всегда, даже не часто, будет одним и тем же для двух разных людей. И то, что вы слышите об окружающем мире, также формирует ваше восприятие.

Я наблюдаю за восходом солнца. Он имеет для меня огромное значение не только из-за своей внешней красоты, но и потому, что напоминает мне о лишениях Мензоберранзана и Подземья. Наблюдение за тем, как солнце поднимается над горизонтом, является для меня воспроизведением моего собственного восхождения в мир дневного света.

Не каждый будет так относиться к восходу солнца, и поэтому это внешнее событие является также и внутренним событием. Мир вокруг нас формирует нас, а мы формируем мир вокруг нас.

Это может показаться мелочью, но благодаря монахам и больше всего благодаря Кейну, я стал лучше понимать серьезность этого простого и, казалось бы, очевидного понятия. Ведь часто внешняя форма является изнуряющей или ограничивающей. А иногда это может привести к ложным смыслам - вы можете действительно потерять себя в момент философского самоанализа, до такой степени, что потеряете связь с другими вещами и, что более важно, с другими людьми, которые вас окружают. Неспособность распознать совершенно иное восприятие другим человеком того, что вы считаете общим событием, приведет к путанице и часто к конфликтам.

Кроме того, глубокое ожидание того, что вас окружает, может быть сродни погрязновению в интеллектуальной луже грязи.

Когда я впустил дух магистра Кейна в свой разум и тело в пещере гноллов, он увидел нечто совершенно очевидное, чего я совершенно не заметил, потому что стоял глубоко в такой грязи. Когда я впервые обрел браслеты Дантрага Бэнра, они показались мне запутанными и вредными. Мой разум не поспевал за движениями рук, когда я надевал их, и, что еще хуже, мои ноги не поспевали за движениями оружия, выводя меня из равновесия.

Но я уже не тот молодой воин.

Благодаря тренировкам под руководством магистра Кейна, с братьями и сестрами ордена Святого Соллара, я значительно увеличил скорость движения ног. Понимание гармонии бедер и ног - нет, не просто понимание, а ощущение каждой связи между ними - значительно увеличило мою способность быстро бегать, прыгать и поворачиваться, не говоря уже о дополнительной плавности и просто физической силе, которую дает правильное понимание жизненной силы, ки.

Теперь я ношу браслеты как браслеты, зажатые на запястьях, и движения моих рук, моих скимитаров, согласованы с поворотами и шагами. Два удара превращаются в три, и равновесие не теряется.

Кейн увидел это сразу, когда был в моей форме, когда мы сражались - скорее всего, он увидел это извне задолго до этого. Независимо от этого, я верю, что без его несколько иной призмы видения я бы никогда не нашел эту простую настройку.

Что еще более важно, временное присутствие Кейна во мне помогло мне найти гармонию между двумя различными боевыми стилями, воином и монахом. Он показал мне баланс вблизи, и благодаря его мастерству и пониманию я увидел и почувствовал истинную гармонию, хотя я считаю, что мне еще предстоит пройти определенный путь, прежде чем я смогу найти этот баланс самостоятельно. Но теперь я знаю, куда идти. Раньше я колебался между двумя стилями в зависимости от ситуации - прыгал как монах, крутил клинки в боевых упражнениях, наносил удары ки издалека или ловил стрелы как монах, а парировал и отражал как воин.

Теперь эти дисциплины более объединены во мне, это смесь стилей, которая, когда будет доведена до совершенства, предоставит мне больше возможностей, больше инструментов и больше выбора, как сознательного, так и инстинктивного, в любой ситуации.

Что касается боя, то мои внутренние корректировки и восприятие изменили мир вокруг меня. Теперь я вижу тоннель, холм, берег реки, выступ по-другому, поскольку рассчитываю наилучший вариант действий и формирую поле боя в свою пользу.

Сейчас я также по-другому смотрю на восход солнца. Я все еще вижу свой собственный путь в его восхождении над горизонтом, все еще вижу красоту переливающихся красок, но теперь, выйдя за пределы своей смертной формы, я вижу и расстояние небесных тел, огромные пустоты между ними, звездную массу, которую они представляют, частью которой являюсь и я.

Восход солнца для меня теперь прекраснее.

И я стал более грозным.