Шесть лет. Не так уж много по сравнению с протяженностью жизни дроу, но все же, когда я вспоминаю эти месяцы, недели, дни, часы, мне кажется, что я блуждаю вдали от Мифрил Халла в сотню раз дольше. Он так далеко, а здесь все по-другому, иной образ жизни, простая ступенька, ведущая…

К чему? Куда?

Мое самое яркое воспоминание о Мифрил Халле: отъезд, рядом со мною - Кэтти-бри, я оборачиваюсь и вижу струйки дыма, поднимающиеся от Сэттлстоуна к горе Фортпик. Мифрил Халл был королевством Бренора, домом Бренора, а Бренор - одним из моих самых дорогих друзей. Но Мифрил Халл не был моим домом, никогда не был.

Я не мог объяснить этого тогда, не могу и сейчас. Все должно было наладиться после поражения армии дроу. Процветающий Мифрил Халл находился в дружественных отношениях со всеми соседними государствами; это было одно из королевств, обладавших достаточным могуществом, чтобы защитить себя и накормить своих бедняков.

Да, это так, но все же Мифрил Халл не был домом ни для меня, ни для Кэтти-бри. Поэтому мы и отправились в путь, направив наших скакунов на запад, к побережью, к Глубоководью.

Я ни словом не возразил Кэтти-бри - хотя дочь Бренора определенно ожидала от меня этого, - когда она решила покинуть Мифрил Халл. Мы придерживались сходных взглядов, потому что не успели прирасти сердцем к этому месту. Мы были слишком заняты, завоевывая его, открывая вновь шахты дворфов, путешествуя в Мензоберранзан и сражаясь с темными эльфами, которые пришли в Мифрил Халл. Наконец, казалось, настало время осесть, отдохнуть, вновь и вновь вспоминая о своих приключениях. Если бы Мифрил Халл был нашим домом до этих битв, мы остались бы там. Но после сражений, после всех потерь… и для Кэтти-бри, и для Дзирта До'Урдена это невозможно. Мифрил Халл - дом Бренора, а не наш. Место, иссеченное шрамами войны, место, где мне пришлось вновь встретиться со своим темным наследием, - Мифрил Халл стал началом того пути, который привел меня назад в Мензоберранзан.

И местом, где погиб Вульфгар.

Кэтти-бри и я поклялись, что однажды вернемся в Мифрил Халл, и мы сделаем это, ибо там остались Бренор и Реджис. Но Кэтти-бри понимала, что нам никогда не избавиться от ощущения, что эти камни пропитаны кровью. Если кровь пролилась при вас, то ее неисчезающий запах вызывает к жизни образы, причиняющие слишком сильную боль.

Прошло шесть лет, и я соскучился по Бренору, Реджису, и даже по Берктгару Смелому, который правит Сэттлстоуном. Я тосковал по своим путешествиям в чудесный город Серебристую Луну и по тому рассвету, что я созерцал с одного из скалистых уступов Фортпика. Сейчас я мчусь по волнам вдоль Побережья Мечей, навстречу ветру и брызгам. Потолком мне служат стремительно несущиеся облака и звездный небосвод, полом - скрипящая палуба быстроходного корабля, а еще у меня есть лазурное одеяло, то ровное и спокойное, то вздымающееся и бурлящее, шелестящее под дождем и взрывающееся тучами брызг, когда выпрыгнувший из воды кит возвращается в море…

Мой ли это дом? Я знаю, что нет. Догадываюсь, что это очередная ступенька, но существует ли в мире дорога, которая приведет меня в место, которое я назову домом, - не знаю.

Я не думаю об этом слишком часто, ибо пришел к выводу, что мне все равно. Если мой путь ведет в никуда, пусть будет так. Я иду по нему с друзьями, и, пока они со мной, у меня есть свой дом.

Мы - средоточие всего сущего. По мнению каждого из нас - хотя некоторые могут счесть это высокомерием или эгоизмом, - весь мир вращается вокруг нас, для нас и из-за нас. Таков парадокс общества: желания одного из его членов часто находятся в прямом противоречии с потребностями всего общества в целом. Кто из нас не задавался вопросом, не является ли весь окружающий мир всего лишь плодом воображения отдельной личности?

Я не считаю такие мысли проявлением надменности или эгоизма. Это всего лишь вопрос восприятия; мы можем сопереживать другому, но не в состоянии видеть мир таким, каким видит его другой, или судить о том, какое влияние оказывают события на его разум и сердце, даже если речь идет о друге.

Но мы должны стремиться к этому. Ради всего этого мира мы должны пытаться. Это испытание альтруизма, без которого невозможно само существование общества как такового. Здесь заключен парадокс, ибо, рассуждая логически, каждый из нас должен в большей степени заботиться о самом себе, нежели о других. Но если мы, как существа разумные, будем следовать только рациональной линии поведения, мы поставим свои потребности и желания над нуждами нашего общества, и тогда оно погибнет.

Я происхожу из Мензоберранзана, города дроу, города «эго». Я видел, к чему ведет эгоизм. Я видел, как он потерпел страшную неудачу. Когда во главе угла потворство своим желаниям, в проигрыше оказывается все общество, и в конце концов тот, кто борется за личные выгоды, остается ни с чем.

Потому что все, что мы узнаем в этой жизни, приходит к нам благодаря нашим отношениям с окружающими. Потому что ничто вещественное не сравнится с тем неосязаемым, что заключено в любви и дружбе.

Поэтому мы должны преодолеть эгоизм. Я понял эту истину после того, как на капитана Дюдермонта напали в Глубоководье. Сначала я решил, что причиной было мое прошлое, что моя жизнь вновь принесла боль другу. Эта мысль была невыносима, я почувствовал себя старым и уставшим. Когда впоследствии я узнал, что причиной происшедшего были скорей всего старые счеты с Дюдермонтом, а не со мной, это прибавило мне мужества и дало силы сражаться.

Почему же так? Опасность для меня лично не уменьшилась, она осталась такой же, какой и была, и для Дюдермонта, и для Кэтти-бри, и для всех остальных.

И все же мои чувства были неподдельными, очень искренними, и я осознал и понял их. Сейчас, размышляя об этом, я постигаю, в чем источник этих чувств, и горжусь этим. Я видел крах эгоистичной морали, я бежал из такого мира. Я бы скорее сам умер из-за прошлого Дюдермонта, чем позволил ему погибнуть из-за моего прошлого. Я снес бы и физические страдания, и даже смерть. Все лучше, чем видеть, как тот, кого я люблю, страдает и умирает из-за меня. Я предпочитаю, чтобы сердце мое вырвали из груди, нежели видеть уничтоженным то, что заключено в этом сердце, самую суть любви, сочувствие и потребность принадлежать к чему-то большему, чем моя телесная оболочка.

Странная штука - чувства. Как они разлетаются перед лицом логики, как они берут верх над самыми основными инстинктами. Потому что, оценивая все с позиций времени и с позиций гуманизма, мы чувствуем, что инстинктивное потакание своим желаниям - это слабость, мы ощущаем, что потребности общества должны перевешивать желания индивидуума. Только когда мы признаем наши провалы и осознаем наши слабости, мы сможем подняться над ними.

Вместе.

Это абсолютные понятия, пантеон идеалов, прекрасные боги и злобные демоны, навсегда сцепившиеся в борьбе за души смертных. Понятие Ллос - это абсолютное зло, понятие Миликки - абсолютное добро. Они противоположны, как черное и белое, и между ними нет никаких оттенков серого.

Таковы добро и зло. Абсолютные, жесткие понятия. Не может быть никакого оправдания подлинно злому деянию, никаких оттенков серого.

Несмотря на то что добрый поступок часто приносит личную выгоду, само это деяние являет собой абсолютную ценность, ибо определяется целью поступка и воплощается в нашей вере в тот самый пантеон. Но всегда ли так считают все смертные расы, разумные существа, - люди и эльфы, дворфы и полурослики, гоблины и великаны? Подобное многообразие приводит к неразберихе, смешению абсолютных понятий.

Логика многих очень проста: я - дроу, дроу - злые, следовательно, я - злой.

Они не правы. Ибо что есть разумное существо, если не олицетворение возможности выбора? И не может быть ни добра, ни зла без цели. Правда, в Королевствах есть расы и культуры, особенно гоблины, у которых в целом доминирует зло, и другие, такие как светлые эльфы, которые ближе к концепции добра. Но даже в этих расах, которых многие считают воплощениями абсолюта, имеют место цели и действия индивидуумов, которые в конечном счете и оказываются решающими. Я знал гоблина, который не был злобен, я - пример дроу, который не пошел по жизни дорогами своей расы. И все же немногие дроу, и еще меньшее число гоблинов, являются исключениями из правила, и поэтому утверждения общего характера остаются в силе.

Наиболее любопытной и разнообразной среди всех рас является раса людей. Здесь результаты в наибольшей степени могут отклоняться от абсолюта, поскольку главным у людей является восприятие, а цель зачастую скрыта, засекречена. Ни одна раса не обладает таким опытом в искусстве самооправдания. Никто не сравнится с людьми в умении изобрести благовидные предлоги и уважительные причины и в конце концов заявить о высокой цели. И ни одна другая раса не обладает такой способностью верить в свои собственные утверждения. Сколько было войн между людьми, когда обе воюющие стороны заявляли, что бог, добрый бог, на их стороне и в их сердцах!

Но добро - это не предмет восприятия. То, что является «добром» для одной культуры, не может быть «злом» для другой. Это может быть справедливо для нравов животных и для мелких козней, но не для добродетели. Добродетель абсолютна.

Она должна быть таковой. Добродетель - это торжество жизни и любви, признание других и желание стремиться к добру, к лучшему. Она означает отсутствие гордости и зависти, готовность делиться радостью и наслаждаться достижениями других. И не требует оправдания, потому что есть в каждом сердце. Если некто совершает злой поступок, то, как бы он ни пытался скрыть свои истинные намерения, ему не уйти от истины, абсолютной истины, находящейся в его собственном сердце.

Внутри каждого из нас есть такое место, где мы не можем укрыться от самих себя, где судией является добродетель. Признать истинную природу наших деяний означает предстать перед этим судом, для которого не имеет значение само деяние. Добро и зло - это цели, а цель не подлежит оправданию.

Все мы когда-нибудь попадем в это место. И Кэддерли Бонадьюс, создавший Храм Парящего Духа, самое величественное и все же самое скромное из человеческих достижений. И Артемис Энтрери. Возможно, это случится после его смерти, но он отправится туда, поскольку таков удел всех нас в конечном счете, и какие же страдания ему предстоят, когда он осознает истинную суть своей порочной жизни! Я молюсь о том, чтобы он отправился туда скорее, и мое пожелание не имеет ничего общего с местью, ибо месть не стоит молитвы. Пусть Энтрери предстанет перед судом своего сердца, чтобы увидеть истину и прозреть. И тогда он найдет радость даже в наказании, подлинную гармонию, которую никогда не мог познать на прежних путях.

Я посещаю это место в своем сердце так часто, как только могу, для того чтобы избежать ловушек легкого оправдания. Это место полно боли, но, только приходя туда, мы можем подняться к добру. Только там, где не действуют никакие ложные оправдания, мы можем осознать истинность наших намерений и в силу этого познать суть наших деяний. Только там, где судия добродетель, рождаются герои.

Я хорошо помню, как я вернулся в Мензоберранзан, город, в котором родился, город моего детства. Я плыл на плоту, и вот показался город - зрелище, которого я боялся и которого в то же время страстно желал. Я никогда не хотел вернуться в Мензоберранзан, и все же мне было интересно, что я почувствую, оказавшись там. Было ли это место таким ужасным, как в моих воспоминаниях?

Я хорошо помню тот момент, когда мы проплывали мимо изогнутой стены пещеры и в поле нашего зрения попали скульптуры, высеченные в сталагмитах.

Это было разочарованием.

Я не испытал ни гнева, ни благоговейного страха. Никакой теплоты ностальгии, подлинной или фальшивой, не снизошло на меня. Никаких воспоминаний о детстве, даже о хороших временах, проведенных с Закнафейном.

В тот решающий момент я понял только, что в городе горят огни: необычное и, возможно, значительное событие. Я думал лишь о своей миссии и о том, что следует быстро двигаться, чтобы ее выполнить. Мои страхи, ибо, разумеется, они оставались, были сугубо рационального свойства. Не импульсивные и безрассудные страхи, возникшие из воспоминаний детства, но весьма реальные волнения, вызванные тем, что я входил в логово могущественного врага.

Позже, когда позволила обстановка, я поразмыслил над той минутой, удивленный, что она оказалась столь разочаровывающей, столь несущественной. Почему меня не ошеломил вид города, который был для меня родным в течение первых тридцати лет жизни?

И, только обойдя с северо-запада Хребет Мира и вернувшись в Долину Ледяного Ветра, я понял истину. Мензоберранзан был всего лишь одним из мест, встретившихся в моем путешествии, но он никогда не был моим домом. Как и говорилось в предсказании слепой ведьмы: Долина Ледяного Ветра была моим первым домом. Все, что до нее - Мензоберранзан, Блингденстоун, даже заколдованная роща моего наставника Монтолио Де Бруши, - было всего лишь путем, по которому следовало идти.

Я понял это, когда обогнул Хребет Мира и вновь увидел Долину, - впервые за последние десять лет ощутил на своем лице непрекращающийся ветер, тот ветер, который всегда был здесь и который дал этому месту свое имя.

Сложное понятие: дом! Оно звучит по-разному почти для каждого. Для меня дом - это не только место, но и чувство, теплое и уютное ощущение, что все в порядке. Дома мне не нужно извиняться за то, что я делаю, или за цвет моей кожи. Здесь меня должны принять, потому что здесь мое место. Оно одновременно и в личном, и в совместном владении, ведь этому месту личность подходит в наибольшей степени, но только из-за того, что вокруг - друзья.

Когда я увидел Долину Ледяного Ветра, меня переполнили воспоминания о том, что здесь происходило, - совсем не так, как это было при первом моем взгляде на Мензоберранзан. Я вспомнил, как сидел на склоне Пирамиды Кельвина, наблюдая за звездами и кострами странствующих племен варваров, вспомнил о том, как я сражался с йети рядом с Бренором. А кислое выражение лица дворфа, когда он лизнул свой топор и впервые узнал о том, что мозги йети ужасны на вкус! И первая встреча с Кэтти-бри, верной моей спутницей. Тогда она была совсем еще девочкой, доверчивой и прекрасной душой, неистовой по своей природе и все же всегда тонко чувствующей.

На меня нахлынул поток образов, и хотя моя задача теперь была не менее жизненно важной и неотложной, чем та, что привела меня в Мензоберранзан, я не думал ни о ней, ни о предстоящих мне действиях.

В тот момент это просто не имело никакого значения. Я думал только о том, что я пришел домой.

Берктгар был прав.

Он был прав, приведя свой народ в Долину Ледяного Ветра, и прав даже в большей степени, вернувшись к древнему образу жизни. Конечно, в Сэттлстоуне варварам было хорошо: пищи больше, жилье лучше, соседи - друзья и союзники. Но в открытой тундре, где паслись олени, жил их бог. Там, в тундре, в земле, что хранила кости их предков, присутствовал их дух. В Сэттлстоуне варвары были богаче, но в тундре они были бессмертны и потому, безусловно, богаче духовно.

Поэтому Берктгар был прав, придя в Долину Ледяного Ветра и вернувшись к древнему образу жизни. Но прав был и Вульфгар, объединяя племена и выковывая союз с народом Десяти Городов, а особенно с дворфами. И, неосторожно уведя свой народ из Долины, он тоже был прав, пытаясь улучшить судьбу племен, хотя, возможно, они ушли слишком далеко от своего древнего образа жизни, пути, соответствующего духу варваров.

Вожди варваров приходят к власти, бросая открытый вызов, «по крови или по деянию». Так же они и управляют. По крови, руководствуясь мудростью столетий, и по родству, продолжая следовать прежним курсом. Или по деянию, силой ли, телесной доблестью. И Вульфгар, и Берктгар заявили о своем праве: стать вождями по деянию. Вульфгар - убив дракона Ледяную Смерть, а Берктгар - взяв на себя управление Сэттлстоуном после смерти Вульфгара. На этом, однако, сходство заканчивается, ибо Вульфгар впоследствии управлял по крови, в то время как Берктгар продолжает управлять по деянию. Вульфгар искал, что будет лучше для его людей, всегда доверяя им: и когда они поддерживали его, и когда не одобряли выбранный им курс.

Берктгару не свойственно такое доверие, ни к своему народу, ни к самому себе. Он действует только силой и устрашением. Он был прав, вернувшись в Долину, и его народ признал бы эту истину и одобрил бы его курс, но он никогда не предоставил людям такой возможности.

Поэтому Берктгар допустил ошибку, у него не нашлось советчиков, которые показали бы ему недальновидность его пути. Возвращение к старому не должно быть полным. Не следует отказываться от того хорошего, что принесло с собой новое. Как это часто бывает, истина находится где-то посредине. Ревджак знал это, так же как и многие другие, особенно старшие члены племени. Однако они не могли ничего сделать, пока Берктгар правит по деянию, пока его власть лишена уверенности и потому доверия.

Многие члены племени, главным образом молодые и сильные мужчины, находятся под сильным впечатлением от могущества Берктгара, его решительного образа действий; их кровь бурлит, их души воспаряют.

Не придется ли им упасть вниз?

Лучший путь - живя по заветам предков, твердо придерживаться союзов, выкованных Вульфгаром. Это путь крови, путь мудрости!

Берктгар правит по деянию, а не по крови. Он поведет свой народ по древним путям, сражаясь с древними врагами.

Его путь - это дорога скорби.