Кламс Жоржобер смотрел, как его жена, красавица Гавиаль, кормит грудью плод их любовных восторгов, трехмесячного крепыша (полу — женского), что, впрочем, для последующего развития событий значения не имеет.

В кармане у Кламса было одиннадцать франков, а завтра нужно было платить за квартиру, но ни за что на свете не прикоснулся бы он к тюфяку, набитому тысячефранковыми банкнотами; на нем спал его старший сын, которому двенадцатого апреля исполнялось одиннадцать лет. Кламс всегда держал при себе только купюры и мелочь общей суммой до десяти франков, а все остальное откладывал. И посему в эту самую минуту он считал, что у него только одиннадцать франков, и остро сознавал ответственность, которая ложилась на новорожденных.

— Я от дочери не отказываюсь, но ведь ей уже четвертый месяц, — сказал он. — Пора бы и помогать семье…

— Послушай, — ответила его жена, красавица Гавиаль, — может, подождать, пока ей исполнится шесть месяцев? Рановато таким малышам работать, у них от этого бывает искривление позвоночника.

— Это верно, — сказал Жоржобер, — но надо что-то придумать.

— Когда ты мне купишь коляску для ребенка? — спросила Гавиаль.

— Я сам ее сделаю: старый ящик из-под мыла, колеса от «паккарда», и все. Дешево и сердито. В Отейле все малыши… разъезжают в… Черт возьми! — вдруг закричал он. — Придумал!..