Вдоль ограды пройдя,

 выхожу я из западных врат

И на запад смотрю,

 на вершины скалистых громад.

Как вздымаются круто хребты —

 над грядою гряда,

Исчезает во мгле

 бирюзовая даль без следа!

Утром иней белеет

 на красной кленовой листве,

Вечерами туман

 проплывает в густой синеве.

Вот и осень прошла, —

 мне до боли ушедшего жаль,

В растревоженном сердце

 глубокая зреет печаль.

О супруге своем

 перепелка тоскует в силках,

Птица, сбившись с пути,

 о покинутых помнит лесах.

Как умеют они

 об утратах скорбеть... и любить!

Что ж тогда обо мне,

 потерявшем друзей, говорить!

В отраженье зеркал

 поседевшие пряди блестят,

С худобою моей

 не наденешь просторный халат.

Я не верю тому,

 кто зовет примириться с судьбой, —

Только лютня одна

 в одиночестве дарит покой.

Провинции южные —

 край благодатной жары,

Коричным деревьям

 в горах не страшны холода.

На медных уступах

 сверкает зеленый ручей.

На каменных склонах

 краснее речная вода.

Здесь горные старцы

 живут вдалеке от людей,

Отшельники в скалах

 находят безлюдье и тишь.

Над самою кручей

 тропа устремляется ввысь, —

С небесной дорогой

 земные пути не сравнишь!

Поднявшись по склонам

 на самый отвесный хребет,

Стою на вершине,

 закутанный в облачный дым.

Мудрец знаменитый

 в неведомых далях исчез,

На красные горы

 рыбак возвратился пустым.

Старинных писаний

 поблекли и стерлись слова,

Безмолвствуют в камне

 деянья минувшего дня,

Потокам неведома

 ста поколений судьба,

Не знаю, что было

 за тысячу лет до меня.

Одно только знаю:

 беспечно скитаться в горах,

Под ясной луною

 смотреть на озерную гладь.

Живу беззаботно,

 мгновению каждому рад, —

Так стоит ли в книгах

 о радости чьей-то читать!

День и ночь на воде...

 Я от вечных скитаний устал.

Красота этих волн и ветров

 неподвластна словам.

Острова над водой...

 Мы несемся, петляя меж скал.

Крутизна берегов

 преградила дорогу волнам,

Обезьяньи стада

 безутешно кричат под луной,

Выпадает роса,

 дальний берег цветами запах,

Хорошо зеленеют поля

 этой поздней весной,

И, белея, лежат облака

 на высоких холмах.

Дни и ночи мои

 бесконечных раздумий полны,

От зари до зари

 на душе десять тысяч скорбей.

На Зеркальном утесе

 смотрю, как блестят валуны,

У Сосновых ворот

 раздвигаю сплетенье ветвей.

Не узнает никто,

 что здесь было, в долине Трех Рек,

Ни о чем в Девяти

 родниках не расскажет вода.

В этом мире от нас

 все чудесное скрыто навек,

И отшельник-даос

 свою тайну унес навсегда.

Огоньки чудодейственных трав —

 их нигде не найти,

И волшебную яшму свою

 затаила река.

Для чего мне играть

 тот напев о далеком пути:

Только лютня замолкнет,

 и сразу приходит тоска...

Я тоскою охвачен,

 никак не усну.

Да и сон не избавит

 от горестных дум!

Лунный свет озаряет

 снегов пелену,

Дует северный ветер,

 и дик и угрюм.

Быстротечное время

 проходит — не ждет,

И я чувствую:

 старость меня стережет...

Я тоскою охвачен,

 никак не усну.

Да и сон не избавит

 от горестных дум!

Лунный свет озаряет

 снегов пелену,

Дует северный ветер,

 и дик, и угрюм.

Быстротечное время

 проходит — не ждет,

И я чувствую:

 старость меня стережет...

Обезьяны кричат.

 Час рассвета уже недалек,

Но в безмолвных долинах

 еще не рассеялся мрак.

У подошвы горы

 собирается легкий дымок,

А цветы полевые в росе

 не заблещут никак.

Над обрывом кружит

 и змеится тропинка моя,

Возносясь по отвесным уступам

 на горный отрог,

Вброд иду по ручью,

 поднимая одежды края,

Поднимаюсь все выше

 по шатким настилам дорог.

Острова на реке...

 то накатит волна, то уйдет.

Я отдамся потоку,

 беспечно играя веслом.

По глубоким затонам

 озерная ряска растет,

Мелководье речное

 покрыто густым камышом.

Подставляю пригоршни

 под струи летящей воды

И к лицу нагибаю

 весеннюю ветку с листвой.

Возле каменных стен

 вижу горного старца следы:

Весь в плюще и лианах

 он словно стоит предо мной...

Орхидею срывая,

 припомню далеких друзей,

Конопляные стебли

 в безмолвной тоске обниму —

Вся природа открыта

 душе восхищенной моей!

Как чудесно вокруг,

 но зачем это мне одному!

Я на горы смотрю,

 забывая о мире людском.

И в прозренье глубоком

 не помню уже ни о чем ...

Я отправился в путь

 по холмистой песчаной гряде

И неспешно проник

 в лебедою опутанный скит.

Полноводный ручей

 пробегает вблизи по камням,

Островерхий утес

 меж далеких деревьев сквозит.

Бирюзовая даль, —

 даже имя ей трудно найти,

Деревенский рыбак

 наслаждается жизнью простой.

За стеною лиан

 мне послышались шорохи гор,

Молодая весна

 мою душу уносит с собой.

Безутешно кричат

 эти птицы в дубовом лесу,

Разыгрались олени,

 в полях бесконечных трубя.

Вызывают одни

 бесконечную грусть и печаль,

А услышишь других,

 и веселье охватит тебя.

И расцвет и закат

 чередой бесконечной спешат,

В мире радость удачи

 сменяется горькой тоской.

Я отныне хочу

 одиноким отшельником стать,

Десять тысяч забот

 променять на беспечный покой.

Я грущу оттого,

 что природа меняет свой лик,

Я жалею о том,

 что так скоро кончается год.

Песня княжества Чу

 отзывается грустью в душе,

Песня княжества У

 мне о доме забыть не дает.

На плечах исхудавших

 просторное платье висит,

В волосах у меня

 пробивается прядь седины.

На вечерней заре

 я сижу в одинокой тоске,

Белохвостая цапля

 кричит на исходе весны.

Я на ранней заре

орхидеи срываю в саду,

Боюсь, что их иней

 погубит морозной порою.

Опускается тьма.

 Я устроил ночлег в облаках,

Любуясь мерцаньем камней,

 освещенных луною.

Доносится гомон

 гнездящихся в зарослях птиц.

Качнуло деревья —

 прохладой из леса пахнуло.

Ночные неясные звуки

 послышались мне,

Потом эти звуки смешались

 до слитного гула!

Но кто возликует

 от радости вместе со мной!

Вина ароматного

 не с кем отведать из чаши!

Мой старый приятель

 опять не пришел погостить,

Надеяться тщетно —

 не сбудутся чаянья наши...

Я множество троп

исходил между гор и камней,

Десятую ночь

провожу я в лодчонке своей.

Причалив, стоим,

засмотревшись на птичий полет,

Мерцание звезд

нас опять поманило вперед.

Повисла луна

на рассвете в пространстве пустом,

И россыпь росы

засверкала под лунным лучом...

Уходит скиталец

 дорогою в тысячу ли,

Грущу о скитальце

 в далеком стодневном пути.

Мы с ним расставались —

 деревья стояли в цветах,

А после разлуки

 успели листвой зарасти.

Не устану веслом

 брызги волн поднимать.

Как же мне красотой этой

 взор утолить!

И хотя не увижу

 заоблачных гор,

Что за счастье — на лодке

 по заводям плыть!

По лугам зеленея,

 весенние травы взошли,

А скитальца в дороге

 тоскливые чувства томят.

Небо крыльями чертят

 проворные стаи стрижей,

Молодыми цветами

 покрыт абрикосовый сад.

И свежа и душиста

 садовых деревьев листва

В вышине не смолкает

 веселая птичья игра.

На высокую крышу

 спускается тень облаков,

Над речною долиной

 прозрачные дуют ветра.

Стали зимние рощи

 менять свой привычный убор:

От корней до макушек

 все словно бы ожило в них.

Одинокие сосны

 опутаны нежным плющом,

Молодые лианы

 висят на деревьях сухих.

Затерялся в дороге

 скитальца гонимого след,

Довелось повстречаться

 ему с несчастливой судьбой.

Он почувствовал близость

 холодной осенней поры

И простился глазами

 с последней цветущей весной.

И печаль и унынье

 терзают скитальца не зря:

Опустели и смолкли

 просторы далекой весны.

Налетевшему ветру

 уже не подставишь лицо,

Улетевшие птицы

 скитальцу уже не слышны...

Я на береге южном

 устал от бушующих вод,

Снова северный берег

 меня красотою зовет.

Все здесь кажется новым,

 речные потоки кружат.

Жаль, вечернее солнце

 так быстро пошло на закат.

Гладь вскипела речная,

 волна накатила на плес —

Предо мною в сиянье

 возник Одинокий Утес.

Облака заиграли

 в сиянье лучей заревых,

Успокоились волны,

 и ветер над заводью стих.

В мире тайное тайных

 сокрыто от взора людей.

Сокровенная мудрость...

 кому мне поведать о ней!

Мне пригрезилась та,

 что на гребне Куньлуня живет*,

Я в мечтах отрешился

 от суетных дел и забот.

Постигаю душой

 долгожителя Аня* завет,

Чтоб дойти до предела

 судьбою отпущенных лет.

Над самым обрывом

 безмолвные стены стоят, —

Я с тучами вровень

 лежу возле Каменных врат.

По скользкому моху

 никто не решится пройти,

Густые лианы

 преградой встают на пути,

Дыхание ветра

 доносит осенней порой,

Весенние склоны

 покрыты душистой травой.

А верного друга

 уводят просторы дорог, —

Когда же наступит

 желанный и радостный срок?!

Узоры пылинок

 покрыли циновку мою,

Прозрачные вина

 из кубков изысканных пью

Просторы Дунтина

 не радуют взор красотой,

Коричные ветки

 лишь нехотя трону рукой,

Печальные мысли

 достигнут небесных глубин:

Я с тенью своею

 останусь один на один.

Внизу, подо мною,

 блестит озерцо на камнях.

Вверху обезьяны

 в раскидистых виснут ветвях.

Я рано услышал,

 как вечером дуют ветра,

И поздно увидел,

 как солнце играет с утра.

Кривые утесы

 лучи пропускают с трудом,

Неясные звуки

 рождаются в шуме лесном.

Все в мире проходит, —

 об этом я думал не раз, —

Лишь высшая мудрость

 спасает от горестей нас.

В небесной упряжке

 мечтаю взлететь над землей,

Туда, где обрящет

 душа долгожданный покой.

Желание это

 не всякий поймет до конца:

Лишь мудрому внятны

 бывают слова мудреца...

На сердце у путника

 горечь осенних рассветов, —

Он с утренней горечью

 смотрит в безбрежную даль.

Скитальцу бездомному

 волны тоску навевают,

Убогому страннику

 горы приносят печаль.

По россыпи галечной

 звонкий ручей серебрится,

Сиянием солнечным

 горы окрасил закат.

В лесном полусумраке

 ветви сплетают деревья,

С тоской безутешною

 птицы кричат и кричат.

Услышав их крик,

 я подумал о времени быстром:

О, если б продлить

 этой жизни стремительный срок!

Душа моя там,

 с мудрецами былых поколений,

Смешон мне моих

 современников жалкий упрек!

Смотрю на ручей,

 где рыбачил мудрец знаменитый,

Излучину вижу,

 где удочку ставил другой.

К чему говорить,

 что минувшее нам недоступно:

Столетья прошедшие

 связаны сутью одной.

На рассвете покинул

 подножия солнечных скал,

У вечерних уступов

 тенистый приют отыскал.

Залюбуюсь с причала

 открывшейся далью речной,

Опираясь на посох,

 стою под высокой сосной.

Каменистые тропы

 взбегают к вершинам хребта,

Опоясала речка

 хребет, холодна и чиста.

Надо мною нависли

 макушки высоких ветвей,

Подо мной, не смолкая,

 проносится горный ручей.

Валуны огибая,

 двоятся потоки воды,

Густоствольная чаща

 скрывает людские следы.

Вот в прорвавшихся тучах

 весенний послышался гром —

Оживает природа,

 и все зеленеет кругом!

Каждый стебель бамбука

 зеленой покрыт чешуей,

Тростники молодые

 синеют над вешней водой.

Над озерами чайки

 внезапно затеют игру,

Перелетные птицы

 резвятся на теплом ветру,

Перемены в природе

 душе не наскучат моей:

Все прекрасное вижу

 отныне острей и острей.

Мне неведома жалость

 о тенях исчезнувших лет,

Но мучительно вспомнить,

 что друга поблизости нет.

Не о том я вздыхаю,

 что горестно быть одному:

Вдохновенье исчезнет,

 и мудрость тогда ни к чему.

Взрастил мудрец здесь

 тутовые всходы

И дал садовым

 ножницам работу.

Казалось бы, ему

 какое дело,

Что будет вдоволь

 пряжи у кого-то!..

Всю жизнь мечтая

 о благих деяньях,

Стыжусь, что совершал я

 их нечасто.

Спешит весенний

 благодатный месяц,

Тружусь весь день

 на тутовом участке.

Едва приметны

 всходы за стеною,

А разрастутся —

 не окинешь взглядом.

Река по капле

 набирает влагу.

Далекий путь

 берет начало — рядом.

Пусть эти туты

 вырастут большими,

Душою я

 повсюду буду с ними.

Я получил приказ,

 покинув град столичный,

От дома вдалеке

 найти себе приют.

Я лодку отвязал,

 ее волна колышет,

Но думы о друзьях

 отчалить не дают.

...Я слышу шум ветвей

 дряхлеющего леса,

К сияющей луне

 свой поднимаю взгляд,

Но красота небес

 и эта даль лесная

От одиноких дум

 меня не исцелят.

Мне, хворому, сейчас

 не до мирской заботы, —

Мне больше ничего

 не надо от людей.

Я покидаю их,

 отныне я свободен

И поселюсь навек

 в обители моей.

Пусть каждый новый день

 и вправду будет новым,

И вы меня, друзья,

 утешьте добрым словом.