В годы Тайюань правленья дома Цзинь

человек из Улина рыбной ловлей добывал себе пропитание.

Он плыл по речушке в лодке

и не думал о том, как далеко он оказался от дома.

И вдруг возник перед ним лес цветущих персиковых деревьев,

что обступили берега на несколько сот шагов;

и других деревьев не было там, —

только душистые травы, свежие и прекрасные,

да опавшие лепестки, рассыпанные по ним.

Рыбак был очень поражен тем, что увидел,

и пустил свою лодку дальше,

решив добраться до опушки этого леса.

Лес кончился у источника, питавшего речку,

а сразу за ним возвышалась гора.

В горе же был маленький вход в пещеру,

из которого как будто выбивались лучи света.

И рыбак оставил лодку и проник в эту пещеру,

вначале такую узкую,

что едва пройти человеку.

Но вот он сделал несколько десятков шагов,

и взору его открылись яркие просторы —

земля равнины, широко раскинувшейся,

и дома высокие, поставленные в порядке.

'Гам были превосходные поля, и красивейшие озера,

 и туты, и бамбук, и многое еще.

Межи и тропинки пересекали одна другую,

петухи и собаки перекликались между собою.

Мужчины и женщины, — проходившие мимо

 и работавшие в поле, — были так одеты,

что они показались рыбаку чужестранцами;

и старики с их пожелтевшей от времени сединой,

и дети с завязанными пучками волос

были спокойны, полны какой-то безыскусственной веселости.

Увидев рыбака, эти люди очень ему удивились

и спросили, откуда и как он явился.

Он на все это им ответил.

И тогда они пригласили его в дом,

принесли вина, зарезали курицу, приготовили угощение.

Когда же по деревне пошел слух об этом человеке,

народ стал приходить, чтоб побеседовать с ним.

Они говорили: "Деды наши в старину

 бежали от жестокостей циньской поры,

с женами и детьми, с земляками своими пришли в этот

  отрезанный от мира край

и больше уже отсюда не выходили,

так и расстались со всеми теми, кто живет вне этих мест".

Они спросили, что за время на свете теперь,

не знали они совсем ничего ни о Хань,

и, уж конечно, ни о Вэй и ни о Цзинь.

И этот человек подробно, одно за другим,

 рассказал им все то, что знал он сам,

и они вздыхали и печалились.

И все они без исключения

 радушно приглашали его

  в гости к себе в дома

и подносили ему вино и еду.

Пробыв там несколько дней,

он стал прощаться.

Обитатели этой деревни сказали ему:

"Только не стоит говорить о нас тем,

кто живет вне нашей страны".

Он ушел от них

и снова поплыл в лодке,

держась дороги, которою прибыл,

и всюду-всюду делая отметки.

А вернувшись обратно в Улин,

он пришел к правителю области и рассказал обо всем, как было.

Правитель области тут же отрядил людей,

 чтобы поехали вместе с рыбаком

и поискали бы сделанные им отметки,

но рыбак заблудился и дорогу ту больше найти не смог.

Известный Лю Цзы-цзи, живший тогда в Наньяне

и прославившийся как ученый высоких правил,

узнав обо всем,

обрадовался, стал даже готовиться в путь,

но так и не успел:

он вскорости заболел и умер.

А после и вовсе не было таких, кто "спрашивал бы о броде"!

 Вот что было при Ине:

  он нарушил порядок неба,

 И хорошие люди

  покидали мир неспокойный.

 Ци с друзьями седыми

  на Шаншане в горе укрылись,

 Люди повести этой

  тоже с мест насиженных встали.

 И следы их былые

  не нашлись, как канули в воду,

 И тропинки их странствий

  навсегда заросли травою...

 Каждый кличет другого,

  чтобы в поле с утра трудиться,

 А склоняется солнце,

  и они отдыхать уходят...

 Там бамбуки и туты

  их обильною тенью дарят.

 Там гороху и просу

  созревать назначены сроки,

 Шелкопряды весною

  им приносят длинные нити,

 С урожаем осенним

  государевых нет налогов.

 На заглохших дорогах

  не увидеть путников дальних,

 Лай собак раздается,

  петухи отвечают пеньем.

 Форму жертвенной чаши

  сохраняют они старинной,

 И на людях одежды

  далеки от новых покроев.

 Их веселые дети

  распевают свободно песни,

 Да и старцы седые

  безмятежно гуляют всюду.

 Зацветают растенья, —

  люди помнят, — с теплом весенним,

 Осыпаются листья, —

  им известно, — с осенним ветром,

 Хоть они и не знают

  тех наук, что считают время,

 Все же строятся сами

  в ряд четыре времени года,

 Если мир и согласье,

  если в жизни радостей много,

 То к чему еще нужно

  применять ученую мудрость?..

 Это редкое чудо

  пять веков как спрятано было,

 Но в прекрасное утро

  мир нездешний для глаз открылся,

 Чистоту или скверну

  не один питает источник.

 Мир открылся, но снова

  возвращается в недоступность...

 Я спросить попытаюсь

  у скитающихся на свете,

 Что они понимают

  за пределом сует и праха.

 Я хотел бы тотчас же

  устремиться за легким ветром, —

 С ним подняться бы в выси,

  с ним искать бы тех, кто мне близок!

Уже сединою

 виски у меня покрылись

И мышцы и кожа

 свою утратили свежесть.

Хотя в моем доме

 и пять сыновей взрастает,

Но им не присуща

 любовь к бумаге и кисти.

Шу — старшему сыну

 исполнилось дважды восемь,

По лености вряд ли

 соперник ему найдется.

В пятнадцать Сюаня

 Конфуций "стремился к книге",

Сюань же, напротив,

 не терпит искусства слова.

Дуаню и Юну —

 они близнецы — тринадцать,

Недолго обоим

 шестерку спутать с семеркой.

А младший мой Тун-цзы,

 которому скоро девять,

Тот только и знает,

 что груши рвать да каштаны.

Коль небо судьбою

 меня одарило этой,

Осталось прибегнуть

 к тому, что содержит чарка.

С хвоей темно-зеленой

 это дерево в тесном доле..

И зимою и летом

 остается оно таким.

Год проходит, и снова

 видит дерево снег иль инеи.

Разве кто-нибудь скажет,

 что не знает оно времен?

Мне наскучило слушать

 каждый день здесь мирские речи.

Отыскать себе друга

 я приду в столицу Линьцзы.

Там, в Цзися, как я слышал,

 много тех, кто книги толкует.

Эти люди помогут

 разрешить сомненья мои.

Я собрал свои вещи,

 даже день отъезда назначил.

Даже перед разлукой

 попрощался уже с семьей.

Но я все же колеблюсь,

 не успев уйти за ворота.

В дом вернусь и присяду

 и еще подумаю раз.

Нет, мне вовсе не страшно

 то, что путь окажется долгим,

А одно только страшно, —

 что обманут люди меня,

Вдруг да в нашей беседе

 не сойдется их мысль с моею,

И навек я останусь

 лишь посмешищем для других...

Все, что сердце тревожит,

 трудно выразить мне словами.

Чтоб с тобой поделиться,

 написал я эти стихи.

С самой юности чужды

 мне созвучия шумного мира,

От рожденья люблю я

 этих гор и холмов простоту.

Я попал по ошибке

 в пылью жизни покрытые сети,

В суету их мирскую —

 мне исполнилось тридцать тогда.

Даже птица в неволе

 затоскует по старому лесу,

Даже рыба в запруде

 не забудет родного ручья.

Целину распахал я

 на далёкой окраине южной,

Верный страсти немудрой,

 воротился к садам и полям.

Вся усадьба составит

 десять му или больше немногим,

Дом, соломою крытый,

 восемь-девять покоев вместит.

Ива с вязом в соседстве

 тень за домом па крышу бросают,

Слива с персиком рядом

 вход в мой дом закрывают листвой.

Где-то в далях туманных

 утопают людские селенья,

Томной мягкой завесой

 расстилается дым деревень.

Громко лает собака

 в глубине переулка глухого,

И петух распевает

 среди веток, на тут взгромоздясь.

Во дворе, как и в доме,

 ни пылинки от внешнего мира,

Пустота моих комнат

 бережёт тишину и покой.

Как я долго, однако,

 прожил узником в запертой клетке

И теперь лишь обратно

 к первозданной свободе пришёл.

Здесь, в глуши деревенской,

 дел мирских человеческих мало:

Переулок убогий

 чуть тревожат повозка и конь.

Белый день наступает,

 и терновую дверь затворяю,

Чтоб в жилище пустое

 не проникла житейская мысль.

Постоянно и снова

 по извилистым улочкам узким,

Стену трав раздвигая,

 мы проходим из дома и в дом.

И, встречая соседа,

 мы не попусту судим да рядим,

Речь о тутах заводим,

 как растет конопля, говорим.

Конопля в моем поле

 что ни день набирается силы;

Мной взрыхленные земли

 с каждым днем разрастаются вширь.

Я все время в боязни:

 вдруг да иней, да снег на посевы —

И конец моим всходам,

 и закроет все дикий бурьян!

Вот бобы посадил я

 на участке под Южной горою,

Буйно травы пробились,

 робко тянутся всходы бобов.

Утром я поднимаюсь —

 сорняки из земли вырываю,

К ночи выглянет месяц —

 и с мотыгой спешу я домой.

Так узка здесь дорога,

 так высоки здесь травы густые,

Что вечерние росы

 заливают одежду мою.

Пусть промокнет одежда,

 это тоже не стоит печали:

Я хочу одного лишь —

 от желаний своих не уйти.

С давних пор так бывало —

 ухожу я и в горы и к рекам,

Среди вольной природы

 знаю радость лесов и равнин...

И беру я с собою

 сыновей и племянников малых;

Сквозь кусты продираясь,

 мы идем по пустынным местам.

И туда и обратно

 мы проходим меж взгорьем и полем,

С сожаленьем взираем

 на жилища старинных людей.

Очага и колодца

 там следы во дворах сохранились,

Там бамбука и тута

 полусгнившие видим стволы.

— Ты не знаешь, — спросил я

 дровосека, рубившего хворост, —

Тех селений, в какие

 эти люди отсюда ушли? —

Дровосек распрямился,

 поглядел на меня и ответил:

— Эти умерли люди,

 их в живых уже нет никого...

"Поколенье другое —

 с ним дворцы изменились и площадь",

Значит, слов этих старых

 до сих пор еще правда жива,

Значит, жизнь человека

 состоит из игры превращений,

И в конце ее должен

 возвратиться он в небытие.

Никого. И в печали

 я иду, опираясь на палку,

Возвращаюсь неровной,

 затерявшейся в чаще тропой.

А в ущелье, у речки

 с неглубокой прозрачной водою,

Хорошо опуститься

 и усталые ноги помыть...

Процедил осторожно

 молодое вино, что поспело,

Есть и курица в доме —

 и соседа я в гости зову.

Вечер. Спряталось солнце,

 и сгущается в комнате сумрак.

В очаге моём хворост

 запылал — нам свеча не нужна.

Так и радость приходит.

 Я горюю, что ночь не продлить мне:

Вот опять с новым утром

 появилась на небе заря.

Густо-густо разросся

 лес пред самою дверью дома.

Когда лето в разгаре,

 сберегает он чистый сумрак.

Южный радостный ветер

 в то время как раз приходит,

И бесчинствует всюду,

 и распахивает мой ворот.

Я нигде не бываю —

 выйду так, полежать без дела

Или сяду спокойно

 И за цинь возьмусь и за книгу.

Овощей в огороде

 у меня изобилье всяких,

Да и старого хлеба

 остаются еще запасы.

О себе все заботы

 ограничены ведь пределом,

Мне же больше, чем надо,

 никогда не хотелось в жизни.

Винный рис я очищу

 и вино на славу готовлю,

А поспеет, и сразу

 сам себе его наливаю.

Сын мой, маленький мальчик,

 здесь же, рядом со мной, играет.

Он мне что-то лепечет,

 а сказать еще не умеет.

И во всем этом вместе

 есть, по правде, такая радость,

Что уже я невольно

 о роскошной забыл булавке...

И в далекие дали

 провожая белые тучи,

Я в раздумьях о древнем;

 о, раздумья мои глубоки!

Теплотою и влагой

 три весенние срока славны,

И чиста и прохладна

 та, что белой зовется, осень.

Когда росы застынут

 и кочующих туч не станет,

Когда небо высоко

 и бодрящий воздух прозрачен,

Как причудливо-странны

 Вздымаются ввысь вершины,

Стоит только вглядеться —

 удивительно, неповторимо!

Хризантемой душистой

 просветляется темень леса.

Хвоей сосен зеленой,

 словно шапкой, накрыты горы.

Размышляю об этом

 целомудренном и прекрасном,

Чья открытая доблесть

 и под инеем нерушима,

И за винною чарой

 об отшельнике древнем думы:

Будет тысячелетье,

 как твоих мы держимся правил.

Но пока в моей жизни

 неразвернутые стремленья...

Чувства, чувства такие

 в "добрый месяц" меня тревожат.

До чего же сегодня

 ясно небо и светел день.

Чистый голос свирелей

 и напевные звуки струи.

Опечалены теми,

 кто под сенью могильной спит,

Разве можем при этом

 уходить от веселья мы?

И свободная песня

 здесь творится из новых слов.

И вино зеленое

 здесь рождает на лицах смех.

Ничего я не знаю

 о заботах, что завтра ждут,

И уже моим чувствам

 до конца отдаюсь теперь.

Я поставил свой дом

 в самой гуще людских жилищ,

Но минует его

 стук повозок и топот коней.

Вы хотите узнать,

 отчего это может быть?

Вдаль умчишься душой,

 и земля отойдёт сама.

Хризантему сорвал

 под восточной оградой в саду,

И мой взор в вышине

 встретил склоны Южной горы.

Очертанья горы

 так прекрасны в закатный час,

Когда птицы над ней

 чередою летят домой!

В этом всём для меня

 заключён настоящий смысл.

Я хочу рассказать,

 и уже я забыл слова...

Тлен и цветенье

 не знают привычных мест:

Только друг друга

 сменяя, они живут.

Шао почтенный,

 растивший тыквы свои,

Был ли таким же

 в дунлинские времена?

Холод, жара ли,

 им каждому дан черёд.

Путь человека

 ведь тоже устроен так.

Мудрые люди,

 постигнув самую суть,

В этом не могут

 сомнений уже иметь...

Вдруг остаёшься

 один на один с вином.

Днём или ночью,

 а чару наполнить рад!

Добрых дел изобилье,

 говорят, приносит награду...

Непреклонные братья

 Бо и Шу на горе остались!

Если злой не наказан,

 если добрый без воздаянья,

Почему продолжают

 раздаваться пустые речи?

А "ему девяносто...

 ходит... вервием подпоясан",

Голодает и мерзнет,

 как страдал и в юные годы...

Если б не опирались

 так на твердость в бедности трудной,

Через сто поколений

 чей пример перешел бы к людям!

Скоро тысячелетье,

 как заброшен путь правды, дао:

Люди, люди обычно

 слишком любят свои заботы.

Вот вино перед ними,

 им его не хочется выпить:

Привлекает их только

 в человеческом мире слава...

Почему наше тело

 мы считаем столь драгоценным,

Не по той ли причине,

 что живём лишь однажды в жизни!

Но и жизнь человека,

 сколько может на свете длиться?

Пронесётся внезапно,

 как сверканье молнии быстрой...

Безрассудно, лениво

 обращаясь с недолгим веком,

Так себя ограничив,

 что они совершить способны!

Всюду мечется-бьется

 потерявшая стаю птица.

Надвигается вечер,

 все летает она одна.

Тут и там она ищет

 и пристанища не находит.

Ночь сменяется ночью,

 и тревожнее птичий крик.

И пронзительней зовы,

 обращенные к чистой дали.

Вновь мелькнет, вновь исчезнет —

 как сильна по друзьям тоска!

Долетела до места,

 где сосна растет одиноко.

Вот и крылья сложила,

 завершив далекий свой путь...

Зимний ветер свирепый

 не щадит цветущих деревьев.

К этой сени зеленой,

 только к ней не приходит смерть.

И доверилась птица

 обретенному здесь уюту,

И на тысячелетье

 неразлучна она с сосной!

Я поставил хижину в самой гуще людских жилищ,

Но до нее не доносится топот копыт и шум колес.

Я спрошу у вас — как же может такое быть?

Когда сердце далеко, то земля отходит сама.

Вот я рву хризантемы под восточной оградой,

Вот я пристально вглядываюсь и вижу южные горы.

Воздух в горах благодатен вечерней порой.

Летящие птицы парами возвращаются ко мне.

И во всем этом есть глубокое, настоящее.

Я хочу рассказать, и сам позабыл слова.

В поступках людских,

 в несметных тысячах тысяч,

Поди разберись,

 где правда и где неправда:

На правду и ложь,

 когда их поставишь рядом,

Откликнется хор

 готовых хулить в славить.

В конце трёх времён

 такое случалось часто,

И только мудрец

 как будто не этим занят.

Брезгливо смеясь

 над глупостью в пошлом мире,

Он сам изберёт

 дорогу Ци и Хуана.

Хризантемы осенней

 нет нежнее и нет прекрасней!

Я с покрытых росою

 хризантем лепестки собрал

И пустил их в ту влагу,

 что способна унять печали

И меня еще дальше

 увести от мирских забот.

Хоть один я сегодня,

 но я первую чару выпью,

А она опустеет —

 наклониться кувшин готов.

Время солнцу садиться —

 отдыхают живые твари.

Возвращаются птицы

 и щебечут в своем лесу,

Я стихи распеваю

 под восточным навесом дома,

Я доволен, что снова

 жизнь явилась ко мне такой!

Зеленой сосною

 приметен восточный двор.

В нем травы, толпясь,

 заслоняют ее красоту.

Сгустившийся иней

 растенья другие убил.

По-прежнему вижу

 я свежесть высоких ветвей.

Средь частых деревьев

 сосне затеряться легко —

Одна-одинока

 она восхищает всех.

Повесил кувшин

 на застылую ветку сосны

И вдаль погляжу я,

 и вдаль устремляю свой взор.

И так наша жизнь —

 мимолетный и призрачный сон.

К чему же вязать

 себя путами суетных дел?

Забрезжило утро, —

 я слышу, стучатся в дверь.

Кой-как я оделся

 и сам отворять бегу.

"Кто там?" — говорю я.

 Кто мог в эту рань прийти?

Старик хлебопашец,

 исполненный добрых чувств.

Принес издалёка

 вино — угостить меня.

Его беспокоит

 мой с нынешним веком разлад:

"Ты в рубище жалком

 под кровлей худою живешь,

Но только ли в этом

 судьбы высокий удел!

Повсюду на свете

 поддакивающие в чести.

Хочу, государь мой,

 чтоб с грязью мирской ты плыл!"

"Я очень растроган

 участьемтвоим, отец,

Но я по природе

 согласья и не ищу.

Сторонкой объехать

 пусть даже немудрено,

Предав свою правду,

 я что ж, не собьюсь с пути?

Так сядем покамест

 и долг отдадим вину.

Мою колесницу

 нельзя повернуть назад!"

В те минувшие годы

 побывал я в странствии дальнем,

Так что даже увидел

 берега Восточного моря.

Только путь оказался

 очень длинным и очень долгим,

Только ветер и волны

 преградили мою дорогу.

Я в скитания эти

 уходил по чьему веленью?

Мне представилось, будто

 голод гонит меня из дома.

И я отдал все силы

 для того, чтоб себя насытить.

Получил я немного,

 и уже мне больше чем надо...

И пугаясь, что это

 не достойнейший способ жизни,

Я сошёл с колесницы

 и вернулся в свой тихий угол.

Мы учёного Яня

 за любовь его к людям помним.

Мы почтенного Жуна

 за пристрастие к правде ценим.

Янь был нищим и сирым

 и недолго на свете прожил.

Жун был вечно голодным

 до глубокой старости самой.

Хоть оставили в мире

 после смерти добрую славу,

Жизнь и этих обоих

 иссушила горечью тоже.

Умираешь — и больше

 ничего уже знать не будешь...

По влечению сердца

 жить прекрасней всего, конечно!

Вижу тех, кто лелеет,

 словно клад драгоценный, тело.

Час придёт превращенья —

 и сокровище их исчезнет.

Голым в землю зароют —

 Есть ли что-нибудь в том дурное?

Надлежит человеку

 понимать и всё, что за словом.

Когда-то Чангун

 чиновником видным был.

Годам к тридцати

 не сладил с такой судьбой.

Захлопнул он дверь

 и в мир не стал выходить,

На всю свою жизнь

 задумав расстаться с ним.

И так же Чжунли

 вернулся домой в Дацзэ.

Возвышенный дух

 с тех пор воцарился там...

А если ушел,

 то это уж е навек.

К лицу ли потом

 сомненья лисьи хранить?

Беги же, беги,

 какого ты ждешь пути?

Ведь суетный мир

 обманом живет давно.

Отбрось от себя

 пустых бесед болтовню,

Пожалуйста, вслед

 за мною приди сюда!

Вот бывают же люди, —

 даже в доме одном живут, —

Что принять, что отбросить —

 нет единства у них ни в чём.

Скажем, некий ученый

 в одиночестве вечно пьян.

Или деятель некий

 круглый год непрестанно трезв.

Эти трезвый и пьяный

 вызывают друг в друге смех

Друг у друга ни слова

 не умеют они понять.

В рамках узости трезвой

 человек безнадежно глуп.

Он в наитье свободном

 приближается к мудрецам.

И стихи обращаю

 я к тому, кто уже хмельной:

Лишь закатится солнце,

 пусть немедля свечу берёт!

В убогом жилище

 прилежных рук не хватает,

И дикий кустарник

 мои захватил владенья.

Отчётливо в небе

 видны парящие птицы.

Безлюдно и тихо —

 не слышно шагов прохожих...

Мир так беспределен

 во времени и в пространстве,

А жизнь человека

 и ста достигает редко.

А годы и луны

 торопятся, как в погоне.

Виски обрамляя,

 давно седина белеет...

Когда не отбросишь

 забот о преуспеянье,

То всё, чем живёшь ты,

 окажется слишком жалким!

Я в юности ранней

 не часто общался с миром,

Найдя наслажденье

 в шести совершенных книгах.

Вот-вот я достигну годов,

 когда нет сомнений.

Так долго на свете,

 а все никаких успехов.

И я сохраняю

 лишь твердость в бедности трудной,

На голод и холод

 свое променяв довольство.

И в ветхом жилище

 гуляет печальный ветер,

А буйные травы

 от глаз мой двор заслонили.

Сермягу накинув,

 я бодрствую ночью долгой.

Петух предрассветный

 пропеть для меня не хочет.

Былого Мэнгуна

 сегодня здесь нет со мною,

И от посторонних

 я чувства мои скрываю...

Орхидея простая

 родилась перед входом в дом.

Скрытый запах душистый

 только чистого ветра ждет.

Стоит чистому ветру

 неожиданно налететь,

Вмиг она узн аётся

 средь полыни, меж трав других.

Я скитался, скитался,

 потерял свой давнишний путь.

Правде дао доверясь,

 может быть, я его найду.

С пробужденным сознаньем

 не вернуться я не могу:

"Все настигнуты птицы —

 и становится лишним лук".

Ученый Цзыюнь

 пристрастье имел к вину,

Но в бедной семье

 откуда его возьмешь!

Надежда была

 на тех, кто правду искал,

С вином приходя

 сомненья свои решать.

И чарку он брал,

 и все выпивал до дна,

На каждый вопрос

 им добрый давал совет...

А некогда жил один,

 кто хотел молчать,

Чтоб слово его

 помочь не могло войне...

В ком к людям любовь,

 тот все от себя им даст,

Все то, что нужней —

 молчание или речь!

Когда-то давно

 от голода я страдал

И, бросив соху,

 решил чиновником стать:

Себя прокормить

 уже я больше не мог,

И стужа с нуждой

 обвили меня всего.

То было, когда

 мне шел "становленья" год;

Решенье мое

 лишь стыд принесло с собой.

А я до конца

 остаться честным хотел

И, пыль отряхнув,

 вернулся домой к полям...

Ведя хоровод,

 по небу звезды плывут,

И вновь совершен

 двенадцатилетний круг.

А в мире наш путь

 и пуст и далек-далек.

Недаром Ян Чжу

 распутьем бывал смущен.

Хоть нет у меня

 казны золотой на пир,

Вииом молодым

 пока обхожусь и так!

Фуси и Шэньнун

 отступили от нас в века.

На свет после них

 редко правда являлась вновь.

В усердье своем

 тот старик из удела Лу

Латал и сшивал,

 упорядочить мир хотел.

Хотя птица фэн

 к нам благих не несла вестей,

Но "Ли" и "Юэ"

 удалось ему обновить.

На Чжу и на Сы

 звук речей сокровенных смолк,

А волны текли

 до безумца, что правил в Цинь,

И "Ши" или "Шу"

 оказались виновны в чем?

Он в утро одно

 превратил их в золу и прах.

Со рвеньем трудясь,

 уцелевшие старцы все,

Чтоб их возродить,

 не жалели последних сил!

Как вышло теперь,

 через сотни минувших лет,

Что шесть этих книг

 не любимы у нас никем?

С утра дотемна

 погоняют своих коней.

Не видно таких,

 кто спросил бы о том, где брод.

Мне если опять

 не найти усладу в вине,

Я буду неправ

 пред моим головным платком.

Досадно одно —

 я не слишком ли наболтал?

Но вам надлежит

 человека в хмелю простить.

Вот что было при Ине:

 он нарушил порядок неба,

И хорошие люди

 покидали мир неспокойный.

Ци с друзьями седыми

 на Шаншани в горе укрылись,

Люди повести этой

 тоже с мест насиженных встали.

И следы их былые

 не нашлись, как канули в воду,

И тропинки их странствий

 навсегда заросли травою...

Каждый кличет другого,

 чтобы в поле с утра трудиться,

А склоняется солнце,

 и они отдыхать уходят...

Там бамбуки и туты

 их обильною тенью дарят.

Там гороху и просу

 созревать назначены сроки.

Шелкопряды весною

 им приносят длинные нити,

С урожаем осенним

 государевых нет налогов.

На заглохших дорогах

 не увидеть путников дальних.

Лай собак раздаётся,

 петухи отвечают пеньем.

Форму жертвенной чаши

 сохраняют они старинной,

И на людях одежды

 далеки от новых покроев.

Их весёлые дети

 распевают свободно песни,

Да и старцы седые

 безмятежно гуляют всюду.

Зацветают растенья —

 люди помнят — с теплом весенним,

Облетают деревья —

 им известно — с осенним ветром.

Хоть они и не знают

 тех наук, что считают время,

Всё же строятся сами

 в ряд четыре времени года.

Если мир и согласье,

 если в жизни радостей много,

То к чему еще нужно

 применять учёную мудрость?..

Это редкое чудо

 пять веков как спрятано было,

Но в прекрасное утро

 мир нездешний для глаз открылся.

Чистоту или скверну

 не один питает источник.

Мир открылся, но снова

 возвращается в недоступность...

Я спросить попытаюсь

 у скитающихся на свете,

Что они понимают

 за пределом сует и праха.

Я хотел бы тотчас же

 устремиться за легким ветром, —

С ним подняться бы в выси,

 с ним искать бы тех, кто мне близок!

Так исподволь тихо

 осень пришла к концу —

И зябкая дрожь

 от ветра и от росы.

У вьющихся трав

 той яркости прежней нет.

Деревья в саду

 пусты — облетела листва.

А воздух промыт —

 исчезла последняя грязь.

Во весь их простор

 пределы небес высоки.

От скорбных цикад

 ни звука не сбереглось.

Лишь стаи гусей

 кричат среди облаков...

В тьме тем превращений,

 в чередованье вещей

И жизнь человека

 разве сама не труд?

С древнейших времен

 для всех неизбежна смерть,

Но вспомню о ней,

 и сердце бедою жжёт.

Удастся ли чем

 умерить мою печаль?

Я мутным вином

 сумею себя отвлечь:

Что будет в веках,

 о том не дано нам знать,

И пусть хоть оно

 продлит это утро дня!

То сплю, то шагаю

За дверью, из досок сбитой.

Уйдя далеко

От мира, порвал я с ним.

Вокруг осмотрюсь —

Никто обо мне не знает.

Простая калитка

Захлопнута целый день.

Холодный и резкий

К вечеру года ветер,

Неслышными хлопьями

Круглые сутки снег.

Я ухом приникну —

Ни шороха и ни скрип,

И перед глазами

Чистейшая белизна.

Дыхание стужи

Пронзает мою одежду.

Корзина и тыква

Мне реже служат теперь.

Уныло и тихо

Внутри пустынной каморки,

Ничто не приносит

Веселья моей душе.

И только читаю

Тысячелетнюю книгу.

День за днем, непрестанно

Вижу подвиги старины.

До нравов высоких

Не в силах моих добраться —

Кое-как научился

Твердо бедность переносить!

И если Пинцзиню

Даже следовать я не буду,

Разве жизнь на приволье

Не разумней всего, что есть!

Спрятал главную мысль я

В стороне от сказанной речи,

И уже эти строки

Никому разгадать нельзя...

И бедно живу,

 и мало с миром общаюсь.

Не помню порой,

 сменилось ли время года.

Пустынный мой двор

 покрыт опавшей листвою.

Я, с грустью взглянув,

 узнал, что осень настала.

Подсолнечник вновь

 расцвёл у северных окон.

Колосья уже

 созрели на южном поле.

Мне как же теперь

 не радоваться на это:

Уверен ли я,

 что будущий год наступит?

Жену я зову,

 детей мы берём с собою

И в добрый к нам день

 гулять далеко уходим.

Горы и воды

 давно меня призывали.

Но почему же

 я долго так колебался?

В этом виною

 друзья мои и родные:

Жалко мне было

 сказать о разлуке с ними...

Ясное утро

 сошлось с необычным чувством.

Взял я мой посох, —

 и к западной хижине снова.

Глушью безлюдной

 прошел, никого не увидев,

Только все время

 пустые встречал жилища...

Ветхую кровлю

 уже я настлал травою.

Новое поле

 опять пора обработать.

Ветер ущелий

 приносит с востока свежесть.

Чарка весенняя

 снимет усталость и голод.

(Слабенькой девочке

 рад хоть не так, как, сыну,

Все же утешит, —

 совсем без детей ведь хуже...)

Ах, неспокойны

 дела в суетливом мире.

Годы и луны

 меня от них отдаляют.

Пашни и прялки

 мне хватит для нужд насущных.

Большего в жизни,

 по мне, ничего не надо:

Время промчится,

 и через одно столетье

Тело и имя —

 в тени сокроются оба!

Укрыл я следы

 за бедной дощатой дверью.

Уйдя далеко

 от мира, порвал я с ним.

Вокруг погляжу,

 никто обо мне не знает.

Простая калитка

 захлопнута целый день...

Холодный, холодный

 к вечеру года ветер,

И сыплется, сыплется

 круглые сутки снег.

Я слух приклоняю —

 ни шороха и ни скрипа,

А перед глазами

 чистейшая белизна.

Дыхание стужи

 проникло в мою одежду.

Корзина и тыква

 мне реже служат теперь.

И бедно, и тихо,

 и пусто в моей каморке,

Здесь нет ничего,

 что бы радость давало мне.

И только читаю

 тысячелетние книги,

Всё время, всё время

 вижу подвиги старины.

До нравов высоких

 не в силах моих добраться:

Я едва научился

 твёрдо бедность переносить.

И если Пинцзиню

 даже следовать я не буду,

Разве жизнь на приволье

 не разумней всего, что есть?

Спрятал я свои мысли

 в стороне от сказанной речи,

И к тебе эти строки

 разгадать не сможет никто!

В годы юности ранней

 был могуч я и был отважен.

Меч рукою сжимая,

 я один по свету скитался.

Пусть попробуют скажут, —

 мол, скитался от дома близко:

У Чжанъе путь я начал

 и его завершил в Ючжоу.

Заглушал я свой голод

 горным злаком вэй Шоуяна,

Утолял свою жажду

 я бегущей струей Ишуйя.

Так нигде и не видел

 никого, кто меня бы понял,

Лишь увидеть пришлось мне

 самых древних времен курганы.

У проезжей дороги

 два высоких холма могильных,

Где Бо-я похоронен,

 где покоится Чжуан Чжоу!

Но людей этих славных

 трудно снова живыми встретить.

Значит, странствием дальним

 я чего же хотел добиться?

Высоко-высоко

 на сто чи* поднимается башня,

Открывая пред нами

 четыре простора земли.

С темнотою в нее

 на ночлег возвращаются тучи,

По утрам в этой башне

 приют для слетевшихся птиц.

Рек и гор красота

 безраздельно заполнила взоры.

Одиноко равнина

 простерта в безбрежную даль.

А в былые года

 сколько славу и почесть узнавших

Горячо и бесстрашно

 сражались за эти края!

Был у каждого день

 после века им прожитой жизни,

Когда время настало

 вернуться в Полуночный Ман...*

Кипарис и сосну*

 уничтожил топор человека.

Лишь высоких курганов

 неровный рисуется ряд.

У могильных руин

 не осталось последних хозяев.

Бесприютные души

 избрали такую* страну?

Процветанье и блеск

 восхищения стоят, конечно, —

Но о них же раздумья

 в нас жалость рождают и грусть!

Пришел недород...

 Голод из дому гонит меня,

Я просто не знаю,

 куда от него мне бежать.

Иду я, иду

 и сюда в переулок прибрел,

И в дверь постучался,

 и что-то промолвил с трудом

Но добрый хозяин

 беду мою понял без слов

И, дар мне вручая,

 меня к себе в гости зовет.

Смеемся, толкуем,

 пока не спускается ночь.

Нам чашу приносят,

 и мы осушаем ее.

И радость на сердце,

 так новый знакомый мне мил.

И, слово за словом,

 слагаются эти стихи...

"Ты вновь возродил

 древней матушки-прачки добро,

Но стыд меня гложет,

 что я не талантливый Хань,

Что я в благодарность

 тебя отдарить не могу,

Что только за гробом

 мое воздаянье тебе!"

Всё кругом, всё кругом

 заросло сплошною травой.

И шумят и шумят

 серебристые тополя...

Когда иней суров

 и девятый месяц настал,

Провожают меня

 на далекий глухой пустырь...

Ни в одной стороне

 человеческих нет жилищ,

И могильный курган

 возвышается, как утёс.

Кони, в грусти по мне,

 прямо к небу взывая, ржут.

Ветер, в грусти по мне,

 скорбно листьями шелестит..

Тихий тёмный приют

 лишь однажды стоит закрыть,

И на тысячи лет

 распрощаешься ты с зарёй.

И на тысячи лет

 распрощаешься ты с зарёй,

Величайший мудрец

 не сумеет тебе помочь...

Было много людей,

 проводивших меня сюда,

Поспешивших затем

 воротиться — каждый в свой дом.

Но родные мои,

 может быть, и хранят печаль,

Остальные же все

 разошлись и уже поют...

Как я смерть объясню?

 Тут особых не надо слов:

Просто тело отдам,

 чтоб оно смешалось с горой!

Если в мире есть жизнь,

 неизбежна за нею смерть.

Даже ранний конец

 не безвременен никогда.

Я под вечер вчера

 был ещё со всеми людьми,

А сегодня к утру

 в списке душ уже неживых.

И рассеялся дух

 и куда же, куда ушёл?

Оболочке сухой

 дали место в древе пустом...

И мои сыновья,

 по отцу тоскуя, кричат,

Дорогие друзья

 гроб мой держат и слезы льют.

Ни удач, ни потерь

 я не стану отныне знать,

И где правда, где ложь,

 как теперь смогу ощутить?

Через тысячу лет,

 через десять тысяч годов

Память чья сохранит

 нашу славу и наш позор?

Но досадно мне то,

 что, пока я на свете жил,

Вволю выпить вина

 так ни разу и не пришлось!

Прежде было ли так,

 чтоб напиться я вдоволь мог,

А сегодня вино

 здесь нетронутое стоит.

На весеннем вине

 ходят пенные муравьи.

Я когда же теперь

 вновь испробую вкус его?

И подносов с едой

 предо мною полным-полно.

И родных и друзей

 надо мной раздается плач.

Я хочу говорить,

 но во рту моём звуков нет.

Я хочу посмотреть,

 но в глазах моих света нет.

Если в прежние дни

 я в просторном покое спал,

То сегодня усну

 я в травой заросшем углу...

Так я в утро одно

 дом покинул, в котором жил,

Дом, вернуться куда

 никогда не наступит срок!

В мире жизнь человека

 не имеет корней глубоких.

Упорхнёт она, словно

 над дорогой легкая пыль.

И развеется всюду,

 вслед за ветром, кружась, умчится.

Так и я, здесь живущий,

 не навеки в тело одет...

Опустились на землю —

 и уже меж собой мы братья:

Так ли важно, чтоб были

 кость от кости, от плоти плоть?

Обретённая радость

 пусть заставит нас веселиться, —

Тем вином, что найдётся,

 угостим соседей своих!

В жизни время расцвета

 никогда не приходит снова,

Да и в день тот же самый

 трудно дважды взойти заре.

Но теряя мгновенья,

 вдохновим же себя усердьем,

Ибо годы и луны

 человека не станут ждать!

Вместо пахоты службой

 содержать я себя не думал,

А увидел призванье

 в листьях тутов, колосьях в поле.

Я своими руками,

 никогда не ленясь, работал,

Знал и холод и голод,

 ел и отруби, пищу бедных.

Разве ждал я обилья,

 что превысит меру желудка?

Мне другого не надо,

 как наесться простой крупою.

Для защиты от стужи

 мне довольно холстины грубой.

Под некрашеной тканью

 я спасусь от летнего солнца.

Даже скудости этой

 не привык я иметь в достатке

Вот что горько и больно,

 вот что ранит меня печалью!

Всем известно, что люди

 получают то, что им надо,

Я же в жизни неладной

 отошел от полезных правил.

Значит, так и должно быть,

 ничего не поделать с этим...

И тогда остается

 от наполненной чарки радость!

Вспоминаю себя

 полным сил в молодые годы.

Хоть и радости нет,

 а бывал постоянно весел.

Неудержной мечтой

 унесен за Четыре Моря,

Я на крыльях парил

 и хотел далеко умчаться.

Чередой, не спеша

 исчезали лета и луны.

Те желанья мои

 понемногу ушли за ними.

Вот и радость уже

 не приносит с собой веселья:

Непрестанно теперь

 огорчают меня заботы.

Да и сила во мне

 постепенно идет на убыль,

С каждым днем для меня

 все в сравнении с прошлым хуже...

В тихой заводи челн

 ни на миг не могу я спрятать:

Сам влечет он меня,

 не давая стоять на месте.

А пути впереди

 так ли много еще осталось?

И не знаю пока,

 где найду для причала берег...

Людям прежних веков

 было жаль и кусочка тени.

Мысль об этом одном

 в содроганье меня приводит!

Далеко от семьи

 я в скитаньях по службе опять.

Мое сердце, одно,

 в двух местах этих разных живет.

Слезы скрыл рукавом —

 на восток убегает ладья.

По теченью плыву,

 поспешая за временем вслед.

Все же солнце зашло,

 и созвездия Мао и Син

Тоже прячут себя

 за вершинами западных гор.

Здесь унынье во всем,

 здесь сливается небо с землей.

Я в тяжелой тоске

 вспоминаю покинутый дом.

Рвусь душою к нему.

 Я мечтаю вернуться на юг,

Но дорога длинна,

 и надежда не тешит меня.

Цепь застав и мостов

 все равно не убрать мне с пути!

Даже весть не дойдет,

 и себя я вверяю стихам...

Краски цветенья

 нам трудно надолго сберечь.

День увяданья

 отсрочить не может никто.

То, что когда-то,

 как лотос весенний, цвело,

Стало сегодня

 осенней коробкой семян...

Иней жестокий

 покроет траву на полях.

Сникнет, иссохнет,

 но вся не погибнет она!

Солнце с луною

 опять совершают свой круг,

Мы же уходим,

 и нет нам возврата к живым.

Сердце любовно

 к прошедшим зовёт временам.

Вспомню об этом —

 и всё оборвется внутри!

"Мыслью доблестный муж

 устремлен за четыре моря",

Я ж хочу одного —

 чтобы старости вовсе не знать;

Чтоб родные мои

 собрались под единой крышей,

Каждый сын мой и внук —

 все друг другу спешили помочь;

Чтоб кувшин и струна

 целый день пребывали со мною,

Чтобы в чаре моей

 никогда не скудело вино;

Чтоб, ослабив кушак,

 насладился я радостью полной,

И попозже вставал,

 и пораньше ко сну отходил...

Ну, а что мне до тех,

 кто живет в современном мире,

Угль горящий и лед

 чью, враждуя, заполнили грудь?

Век свой кончат они

 и вернутся под свод могильный,

И туда же уйдет

 их тревога о славе пустой!

Послушная ветру

 сосна на высоком обрыве —

Прелестный и нежный,

 ещё не окрепший ребёнок.

И лет ей от силы

 три раза по пять миновало;

Ствол тянется в выси.

 Но можно ль к нему прислониться?

А облик прекрасный

 таит в себе влажную свежесть

Мы в ясности этой

 и душу провидим и разум.

Солнце с луною

 никак не хотят помедлить,

Торопят друг друга

 четыре времени года.

Ветер холодный

 обвеял голые ветви.

Опавшей листвою

 покрыты длинные тропы...

Юное тело

 от времени стало дряхлым,

И тёмные пряди

 давно уже поседели.

Знак этот белый

 отметил голову вашу,

И путь перед вами

 с тех пор всё уже и уже.

Дом мой родимый —

 всего лишь двор постоялый,

И я здесь как будто

 тот гость, что должен уехать.

Уехать, уехать...

 Куда же ведет дорога?

На Южную гору:

 в ней старое есть жилище.

Я в скитаньях моих

 не сказать, чтоб ушел далеко.

Но назад оглянусь —

 как был ветер холодный суров!

Снова ласточка в срок

 поднимается в воздух весной

И высоко летит,

 пыль со стрех обметает крылом.

Гуси с дальних границ

 о потере приюта скорбят —

Жили здесь, и назад

 возвращаться им в северный край

В одиночестве кунь

 прокричит среди чистой воды:

Птица там и в жару,

 и в осеннего инея дни.

Человек загрустил,

 трудно в слово облечь эту грусть,

И от дома вдали

 бесконечна весенняя ночь!

Я, бывало, услышав

 поученья старших годами,

Закрывал себе уши:

 их слова меня раздражали.

И должно же случиться, —

 проведя на свете полвека,

Вдруг дошёл до того я,

 что и сам теперь поучаю!

Отыскать я пытаюсь

 радость прежней поры расцвета.

И мельчайшей крупинки

 у меня не найдётся больше.

И уходит-уходит

 всё быстрее и дальше время.

С этой жизнью своею

 разве можешь встретиться снова?

Всё, что в доме, истрачу,

 чтоб наполнить его весельем

И угнаться за этим

 лет и лун стремительным бегом.

Я ведь, следуя древним,

 не оставлю золото детям.

Не истрачу, то что же

 после смерти с ним буду делать?

Я, пока не служил,

 буйство помыслов дерзких смирял.

Мчалось время стремглав,

 я держать себя больше не мог.

Так я ринулся в путь,

 где привалов и отдыха нет.

Снарядился и сел

 и погнал до восточных вершин.

Туч нависших туман

 словно мускус пахучий принес

И холодной волной

 под одежду ударил мне в грудь.

Смена лун и годов

 проходила своею чредой,

Я ж, однажды прибыв,

 задержался на долгие дни.

Мне с волненьем сейчас

 вспоминаются нити семьи;

Эти чувства, каких

 так давно уже был я лишен.

За годами года —

 десять минуло лет наконец,

Не навеки же я

 был опутан чужими людьми.

Двор закрыла и дом

 тень дерев, что остались в живых.

Не заметишь, как вдруг

 солнце тоже исчезнет с луной!

Еду-еду, плыву —

 возвращаюсь в родные края,

И считаю я дни,

 когда старый завидится дом.

С первой радостью мне —

 милой матери вновь послужить,

И второю за ней —

 снова братьев моих повстречать.

Так за весла и в путь —

 неспокойный, извилистый путь.

На светило взгляну —

 скрылось в западном дальнем углу.

То река, то гора —

 не таятся ль опасности в них?

Странник, к дому спеша,

 в мыслях видит, что ждет впереди.

Южный ветер подул...

 Он мешает стремленьям моим.

Весла в лодку кладем,

 недвижимы в озерной глуши

За высокой травой,

 что заполнила даль без границ,

За стволами дерев,

 что раскинули летний убор.

И не скажет никто,

 будто путник от дома далек:

Чуть получше всмотрюсь —

 сто каких-нибудь ли до него.

Неотрывно гляжу —

 вот и Южную гору узнал.

Не поможет мой вздох.

 Как отсюда бы вырваться нам!

С самых древних времен

 мы вздыхаем о посланных в путь,

Что сегодня и я

 в первый раз на себе испытал.

Пики гор, воды рек

 на широких просторах земли!

Волн и ветров игру

 разве можешь ты предугадать.

Все сметающий вал,

 споря с небом высоким, гремит.

Долгий яростный вихрь

 позабыл, что бывает покой.

Я, скитаясь давно,

 тосковал по родившей меня,

Каково же теперь,

 не доехав, томиться мне здесь!

Я в раздумье над тем,

 как сады и леса хороши

И от мира людей

 как легко отрешиться навек!

Годы зрелой поры

 к нам приходят на долгий ли срок?

Сердцу волю я дам

 без боязни раскаяться в том!

Во вселенной все сущее

 обретает свою опору.

Сиротливому облаку

 одному приютиться негде.

В дали, дали безвестные

 в пустоте небес исчезает,

Не дождавшись до времени,

 чтоб увидеть последний отблеск...

Чуть рассветное зарево

 распахнёт ночные туманы,

Как пернатые стаями

 друг за дружкой уже летают.

Позже всех, очень медленно

 вылетает из леса птица

И задолго до вечера

 возвращается в лес обратно...

В меру сил и старания

 не сходя с колеи старинной,

Разве тем не обрёк себя

 на лишения и на голод?

А вдобавок и дружества

 если более не узнаешь,

Что случится от этого,

 и какая нужда в печали?..

Как пронзителен холод,

 когда близится вечер года.

В ветхой летней одежде

 я погреться на солнце сел...

Огород мой на юге

 потерял последнюю зелень.

Оголенные ветви

 заполняют северный сад.

Я кувшин наклоняю,

 не осталось уже ни капли,

И в очаг заглянул я,

 но не видно в нем ни дымка.

Лишь старинные книги

 громоздятся вокруг циновки.

Опускается солнце,

 а читать их все недосуг.

Жизнь на воле без службы

 не равняю с бедою чэньской,

Но в смиренности тоже

 возроптать на судьбу могу.

Что же мне помогает

 утешенье найти в печали?

Только память о древних

 живших в бедности мудрецах!

Ученый Чжун-вэй

 любил свой нищенский дом.

Вокруг его стен

 разросся густой бурьян.

Укрывшись от глаз,

 знакомство с людьми прервал

Стихи сочинять

 с искусством редким умел.

И в мире затем

 никто не общался с ним,

А только один

 Лю Гун навещал его...

Такой человек,

 и вдруг — совсем одинок?

Да лишь потому,

 что мало таких как он:

Жил сам по себе,

 спокойно, без перемен —

И радость искал

 не в благах, не в нищете!

В житейских делах

 беспомощный был простак...

Не прочь бы и я

 всегда подражать ему!

За дверью из грубо

 сколоченных досок

И цинь у меня,

 и для чтения книги.

Стихи я пою,

 я играю на цине,

Что главною стало

 моею утехой.

А разве лишен

 я других наслаждений?

Еще моя радость

 и в уединенье:

Я утром с зарей

 огород поливаю,

А к ночи ложусь

 под соломенной кровлей.

Что мнится иному

 сокровищем дивным,

Порою для нас

 вовсе не драгоценность.

И если мы с кем-то

 не равных стремлений,

Способны ли с ним

 быть мы родственно-близки?

Я в жизни искал

 задушевного друга

И вправду же встретил

 того, кто мне дорог.

И сердце приветно

 сливается с сердцем,

Уже и домами

 соседствуем тоже.

Теперь я скажу о тебе,

 кто мне дорог,

Кто любит добро

 и усердия полон.

Вино у меня

 превосходное было,

Но только с тобою

 в нем радость вкушал я.

За ним говорились

 приятные речи,

За ним сочинялись

 и новые строки.

Бывало, лишь день

 я тебя не увижу, —

Как мог в этот день

 о тебе я не думать!

Хоть истинный друг

 никогда не наскучит,

А все ж наступило

 нам время расстаться.

Тебя проводив

 от ворот на дорогу,

Я чарку пригубил

 без всякой охоты.

О, нас разлучившая

 служба в Цзянлине!

О, скрытые далью

 на западе тучи!

И вот человек

 уезжает далёко...

Разумную речь

 от кого я услышу?

В тот раз, когда я

 распростился с тобою,

Весенние иволги

 только запели.

Сегодня, когда

 мы встречаемся снова,

Снег мокрыми хлопьями

 падает с неба.

Всесильный дафань

 дал тебе повеленье

На должность сановную

 ехать в столицу.

Ты разве забыл

 тишины безмятежность?

Да нет, это служба

 не знает покоя!

Печально-печально

 холодное утро.

Шумит и шумит

 нескончаемый ветер...

Вперед понеслась

 государева лодка,

И где-то качает

 ее над пучиной.

Да будет удача

 в делах твоих, странник!

В начале пути

 о конце позаботься.

Воспользуйся всеми

 удобными днями.

И побереги

 себя в дальней дороге.

Птица после скитаний

 прилетает обратно...

На заре она утром

 покидала свой лес.

В дальних далях летала

 через восемь просторов,

В ближних далях ей отдых

 в облаках на горе.

Славным ветром в дороге

 не обласкана птица,

Часто крыльями машет,

 все ей помнится дом.

Видит спутника-друга —

 перекликнулись песней,

И от солнца укрылись

 оба в чистую тень.

Птица после скитаний

 прилетает обратно...

То парит в поднебесье,

 то летит над землей.

И хотя недосуг ей

 на приволье резвиться,

Но приметила рощу —

 и веселье в душе.

Тучи путь преградили —

 то сквозь них, то над ними;

И окликнула друга —

 и обратно, в свой лес.

Путь далекий пред нею,

 и далекий и долгий.

Что с рожденья полюбишь,

 то вовек не забыть.

Птица после скитаний

  прилетает обратно...

В каждом встреченном лесе

  свой ей чудится дом.

Нет, она не мечтает

  о небесной дороге:

Счастье в том,

  чтоб добраться до родного гнезда.

И пускай не остался

  с нею друг ее прежний,

Гомон стаи шумливой

  птице радует слух.

Ясным днем или ночью —

  воздух чист и прозрачен.

Так чисты ее думы,

  устремленные вдаль.

Птица после скитаний

 прилетает обратно...

Успокоились крылья

 на холодных ветвях.

Днем, в полет отправляясь,

 этот лес не покинет,

Ночью, дерево выбрав,

 на вершине уснет.

Свежий утренний ветер

 светлой радостью веет,

Хоры стройных напевов,

 не смолкая, звучат...

Ни тенета, ни стрелы

 ей теперь не опасны:

Утомленную птицу

 не заманят опять.

К ночи бледное солнце

 в вершинах западных тонет.

Белый месяц на смену

 встаёт над восточной горой.

Далеко-далеко

 на все тысячи ли сиянье.

Широко-широко

 озаренье небесных пустот...

Появляется ветер,

 влетает в комнаты дома,

И подушку с циновкой

 он студит в полуночный час.

В том, что воздух другой,

 чую смену времени года.

Оттого что не сплю,

 нескончаемость ночи узнал.

Я хочу говорить —

 никого, кто бы мне ответил.

Поднял чарку с вином

 и зову сиротливую тень...

Дни — и луны за ними, —

 покинув людей, уходят.

Так свои устремленья

 я в жизнь претворить и не смог.

Лишь об этом подумал —

 и боль меня охватила,

И уже до рассвета

 ко мне не вернется покой!

Строг к себе и к другим

 Тао Мао, мой дед,

Был усерден в конце,

 как в начале пути.

Благороден и прям

 на сановных местах,

Мир и ласку простер

 он на тысячу ли.

Человеколюбив

 был покойный отец.

Прост и ровен с людьми,

 скромен, искренен, чист.

Вверил жизнь он гряде

 в ветре мчащихся туч,

Не смущали его

 ни веселье, ни гнев.

Ах, как чувствую я

 эту малость мою!

К тем подъемлю я взор,

 но до них далеко!

Со стыдом обернусь —

 седина на висках,

А за мной только тень.

 И стою одинок.

Из трех тысяч грехов,

 говорят мудрецы,

без потомства прожить —

 самый тягостный грех.

Так бесхитростно я

 о себе размышлял...

Вдруг послышался плач:

 ты родился, мой сын!

"От урода отца

 в ночь дитя родилось.

Он в испуге над ним

 молит — дайте огня!"

Человеческий мир —

 всяк с живою душой..,

Разве только один

 я веду себя так?

Ты увидел тобой

 порожденную плоть

И живешь в этот миг

 тем, чтоб сын был хорош.

Я не раз от людей

 в подтвержденье слыхал,

Что отцовская страсть

 не должна быть иной.

Эти солнце с луной...

 день помчится за днем

Незаметно уйдет

 твое детство им вслед.

Счастье к нам никогда

 не приходит само,

А несчастья зато

 не дают себя ждать.

Так пораньше вставай

 и попозже ложись.

Вот талантов тебе

 я желаю каких.

Если ж доля твоя

 бесталанным прожить,

И тогда я стерплю.

 Что поделаешь, сын?