Вспугнув сорок, взошла луны громада,

полночный ветер свеж, трещат цикады.

Душистый рис, похоже, к урожаю,

лягушки квакают, все звуки заглушая.

В просветах туч — семь-восемь ярких звезд,

слегка поморосило у подножья.

Был у кумирни кабачок когда-то здесь,

за поворотом у ручья, быть может.

Есть во хмелю потехи упоенье,

не оставляя грусти ни мгновенья.

Недавно предков раскусил я сочиненья

на тот предмет, что нет им назначенья.

Вчера был пьян и рухнул под сосной.

"Я пьян, — сказал ей, — видишь, я такой".

Как будто сможет мне сосна помочь...

И оттолкнул ее: "Пошла ты прочь!"

Жизнь тонет в винной чаше,

все подвиги впустую.

Два-три героя — вот и древность наша!

Как встарь, идут дожди и ветер дует,

чертоги прошлого пустуют.

И лишь в мечтаньях юность входит в нас

стремительная, словно перепляс...

Монах случайно колокол задел в полночный час,

вспугнув мечты. И не заснуть.

А ветер продолжает дуть.

Растает, думалось мне, скорбь на высоте,

а скорбь на башню поднялась за мной.

Вершины, реки стали уж не те,

друзья давно покрылись сединой.

Домой, домой! Служение покину.

Коль не вельможа — ты не человек?

Плывет по небу тучка весь свой век,

хочу я тоже быть себе причиной.

Я в детстве не изведал вкус печали,

по лестницам взлетал отчаянно.

По лестницам взлетал отчаянно,

и про печаль писалось мне с трудом.

А ныне я, изведав вкус печали,

уж не могу писать о том.

Уж не могу писать о том —

а лишь о прелести осенней дали.