Вся жизнь моя

Вину посвящена —

И не сочтешь,

Сколь выпил я вина.

Как много в вечность

Кануло деяний!..

Забудь о том

И чашу пей до дна!

Еще прохладно.

Дождь весенний льет,

С полей нигде

Цветеньем не пахнет.

За годом год

Уходят без возврата...

Смеюсь над ласточкой,

Что день и ночь снует!

Я журавлей сержу, я обезьян спугнул,

Здесь появившись средь лесов и гор.

Уж проторил тропинку не одну,

Но медлю с переездом до сих пор.

Зачем бегу в заоблачную высь?

Чего хочу в пустыне гор искать?

Дух непреклонный вел меня всю жизнь

И быть безвестным — не пугает мысль,

Чиновники смеются — что ж, пускай!

Пора мне на покой. Иных желаний нет.

Привольное житье карьере предпочту.

Но отчего о сельской тишине

В душе храню заветную мечту?

Хочу взглянуть на бег осенних вод,

На челн, что спорит с бурей грозовой,

Услышать стаи журавлиной взлет,

Напуганной звенящей тетивой.

Я на холме восточном возведу

Своей рукою хижину в лесу:

Перед окном чтоб речка на виду,

Чтоб с лодки мог забрасывать лесу...

Сначала нужно ивы посадить,

Их обнести бамбуковом плетнем,

Но низеньким, чтоб видеть позади,

Как сливы розовым горят огнем.

Я здесь нарву осенних хризантем,

Весной сплету венок из орхидей...

Но не спешу ль я? Надо между тем

Предвидеть все. Нигде не проглядеть.

А император?.. Если против он?

И вот стою, в раздумье погружен.

Отполированный до блеска диск луны —

Из бронзы зеркало плывет по небосводу,

В осенние заглядывает воды,

И золотит крыло волны.

У губ застыла с чаркою рука,

И, глядя вверх, я говорю с луною:

"Хэн Э, скажи, что делать с сединою,

Что истерзала душу старика?"

Если б с ветром вспорхнуть

И на тысячи ли

Оторваться я мог от земли,

И, свершая свой путь,

Мог на горы взглянуть

И на рек полноводный разлив;

И коричный бы куст

На луне мог свалить,

Что разросся так пышно листвой, —

Что слетело бы с уст

У народов земли:

"Как светло всем теперь под луной!"

 Под облака взметнувшийся утес,

Раздвинув зелень, над рекою встал.

И солнце, погружаясь в бездну вод,

Пылает, как расплавленный металл.

Здесь чайки без тревог и без забот

Снуют себе с рассвета дотемна.

Пусть дует ветер и волна бурлит —

Им нипочем и ветер и волна!

Рыбак сойдет на берег где-нибудь

И приготовит рыбу пожирней.

Задержится в деревне по пути

И позаботится там о вине.

Деяния далекой старины

Погребены в безвестности давно.

Династий возвышенье или крах —

Что рыбаку до них? Не все ль равно!

Вижу: вернуться пора

К домашнему очагу.

Медлить с решеньем моим

Больше я не могу.

Знатным мне быть не дано,

Богатство — не суждено.

Годы уносятся прочь...

Знаю: не долог наш век.

Редко случалось, чтоб жил

Семьдесят лет человек!

Старость придет,

Немощь придет,

Хворь нападет,

Скорбь человека согнет.

То, что я славы искал,

Ставлю себе же в укор.

Все я изведал в те дни:

Страх, суету и позор.

Мне утешенье одно:

Это все было давно.

Ныне я дряхлый старик

И на закате лет

Твердо себе уяснил

Правильной жизни секрет:

В праздности жить,

Неучем быть,

Допьяна пить —

Вот моих мыслей нить.

Радостный вестник весны,

Дождь прозвенел надо мной.

Самое время теперь

К пашне вернуться, домой!

Там я, не зная тревог,

Цинмин бы отпраздновать мог.

Долго сижу под окном,

Тихо и пусто вокруг.

Из-за стрехи до меня

Неясный доносится звук.

Ветер в ночи,

Месяц в ночи,

Тучи в ночи.

Ты негодуй, но молчи.

Мечется ивовый пух,

Цвет опадает с ветвей,

Иволга верещит,

Щелкает соловей —

Они не советуют мне

На озере жить в тишине.

Воля Неба — закон,

Знай повинуйся ему!

Но отчего это я

Мучаюсь — сам не пойму!

Ветрено вдруг,

Пасмурно вдруг,

Солнечно вдруг —

Неба извечный круг!

На каждой ветке — яркий свет луны.

Сороки потревоженной полет.

И ветра вздох. И в мире тишины

Цикада-полуночница поет.

Благоуханье рисовых цветов

Несет богатый урожай с собой.

И не о том ли мне из-за кустов

Лягушек сонм галдит наперебой?

Неярких звезд светильники зажглись

На небосклоне где-то далеко.

Вдруг капли дождевые сорвались

Перед горой с бегущих облаков.

Там, где дороги резкий поворот

И через речку мостик навесной,

Как прежде, неожиданно встает

Двор постоялый в зелени лесной.

Как дым, как туча — все чредой своею

Приходит и уходит торопливо.

Среди деревьев первою дряхлеет

Красивая изнеженная ива.

Мне, старику, к чему теперь стремиться,

Какое дело подыскать по нраву?

Испить вина, досугом насладиться

И в довершенье выспаться на славу.

Когда наступят дни платить налоги,

Вам поскорее расплатиться надо.

Дела свои всегда ведите строго,

Приход с расходом отмечайте рядом.

А ваш отец, во избежанье скуки,

Чем будет заниматься в эту пору?

Заботиться он будет о бамбуке

И отвечать за реки и за горы.

Когда подвыпью, предаюсь веселью,

И радостью душа моя согрета.

Да если б даже погрустить хотел я,

Не остается времени на это.

С недавних пор, читая книги древних,

Я понял, что нельзя ни в коей мере

Ни на одну строку в них положиться,

Коль говорить о Правде или Вере.

Вчерашней ночью принял я хмельного

И где-то под сосною очутился.

Спросил ее: "Скажи ты мне по чести,

И в самом деле так уж я напился?.."

Мне показалось, что сосна нагнулась —

Меня поднять, наверное, хотела.

Я тотчас оттолкнул ее сердито

И крикнул: "Прочь, тебе какое дело!"

Себя я принуждаю больше есть,

Да только пища безразлична мне.

Монахом хворым жить придется здесь,

Как он, поститься много-много дней.

Я свое сердце

Со свечой сравню:

Пахнуло ветром —

И конец огню.

Сегодня утром облако одно

Клубилось пред глазами среди скал.

Но ветром прочь унесено оно,

И долго взглядом я его искал.

А не оно ль,

В соседнее село

Спустившись,

Дождь с собою принесло?

Цветы сегодня утром так красивы!

С прелестницей румяной их сравню.

Но отчего же брови хмурит ива —

Не рада наступающему дню?

Восточный ветер дует что есть сил,

В пыль превращаясь, дождик моросит.

За страсть к горам смеюсь я над собою,

Не меньше женщин обожаю их.

Конечно, прежде — люди с их судьбою,

Но и деревья — в помыслах моих.

Досадно лишь: на что я ни взгляну —

Все, все не так, как было в старину!

Я заново над хижиной своею

Возвел стропила с крышей тростниковой.

Вдали, напротив окон, зеленеет

Горы вершина в дымке бирюзовой.

Здесь с ласточками вместе, прошлый год,

Трудился дни и ночи напролет.

Страшусь сосуда с зельем благовонным, —

Я бросил пить, снедаемый недугом.

На склоне лет дань отдаю канонам,

Светильник стал моим заветным другом.

Но в час ночной, как прежде, любо мне

Послушать флейту с лютней в тишине.

Пал иней ночью на горе высокой,

И листьев на деревьях вмиг не стало.

А с севера подул холодный ветер,

Гусей он разогнал. Распалась стая.

Коль провиденьем суждена разлука,

То лучше пережить ее в молчанье.

И пить вино не стоит, чтобы дольше

Не оставаться пленником печали.

Я думаю

О встречах и разлуках,

Зачем они

Сменяются, как прежде?..

И для чего мне снова пруд приснился

С весеннею травой на побережье?

Досадую, что на горе восточной

Я зря растратил молодые годы.

Нет, нет, не надо "Песни о разлуке",

И без того преследуют невзгоды!

Хочу на башню высоко подняться,

Чтоб от тоски уйти как можно дальше.

Но и тоска идет за мной по следу

На самую вершину этой башни.

Как много перемен вокруг свершилось,

Где некогда нога моя ступала,

Как много убеленных сединою

Среди моих родных и близких стало!

Да, решено:

Я ухожу на отдых,

Нет для меня решения иного.

Как будто за заслуги непременно

Всем следует присвоить титул хоу!

На облако гляжу, что, не имея

Пристанища, плывет по небосводу.

Я тоже стану облаком скитаться

И обрету желанную свободу!

Я в храме у ручья всегда с циновкой.

Прохладой веет. Осень у порога.

Клубятся облака, с водой сливаясь,

И к вечеру редеют понемногу.

Алеют лотосы, кренясь друг к другу,

Как пьяные, — волною их качает.

Молчит, ни звука не проронит цапля —

Свои заботы и свои печали!

И впрямь, пожалуй,

Мне пора на отдых, —

Я размышляю,

Сам с собой в разладе.

И, может быть, совсем не так уж плохо

Жить на природе среди гор и падей!

Еще не знаю, много иль не много

Сил поубавилось за день вчерашний.

Но только чувствую, что нет желанья

Всходить на самый верх высокой башни.

Лианами обвитые деревья

Свои вершины вознесли за тучи.

Над озером Дунху пронесся ливень,

И волны подымаются все круче.

Я приобрел недавно эту гору,

И мне она еще милее стала.

Но вот вернулся — и с тоской вздыхаю:

Седых волос прибавилось немало.

Пылают

Разрисованные свечи,

Бокалы

Белизной своей сверкают.

Встает хозяин и кружится в танце,

А гости в такт и дружно подпевают.

И, охмелев, я недовольно хмурюсь —

Не радуют забавы и веселье...

А что ж со мною будет на рассвете,

Когда наступит горькое похмелье!

В воде смятенье облетевших листьев,

Подхваченных зеленою волною.

Змея, как тень, мелькнула. И у дамбы

Лягушек гам сменился тишиною.

Кружится аист на ветру, голодный,

Взъерошенный, с поджарыми ногами.

Не расцветут гортензии больные,

Исхлестанные ветром и дождями.

Где ищут выгоды

И гонятся за славой,

Там ненависть с враждой

Всегда живучи...

Передо мною что ни день, то схватка*

Меж Мань и Чу на муравьиной куче.

О том, что есть и ныне в Поднебесной

Держава Хуайнань, никто не знает...

Я под Нанькэ очнулся от кошмара,

А солнце в небе все еще сияет*.

Давно умолкла "Песня о разлуке",

Но слезы на глазах блеснут порою.

Нам много ль надо? Чашку риса только,

А слава — дело для мужей второе!

Лазурь воды слилась с лазурью неба,

Всего их разделяет — кромка леса.

Вдруг опустилась туча дождевая

К подножию горы сплошной завесой.

Как в старину,

Так и теперь разлука

В сердца вселяет

Горечь и досаду,

Затем ли, чтоб узнать и скорбь и радость,

Нам расставаться и встречаться надо?

Поднимется ли шторм в пути — не знаю,

Да и гадать не стоит понапрасну.

Одно я знаю, что дорога жизни

Трудна для человека и опасна!

Пускай весною небо смотрит хмуро —

Ты всё равно готовь коня в дорогу.

Весна всегда с ненастьем неразлучна,

И ясных дней дарит она не много.

Лишь путь проделав трудный и опасный,

Познает странник горе и страданье.

А люди лишь тогда и познаются,

Когда влачишь ты дни свои в изгнанье.

Как снег — бутоны мэйхуа цветущей,

Как шёлковые кисти — ветви ивы...

Спою тебе я песню на прощанье,

Чтобы печаль развеять в день дождливый.

Ты уплывёшь под крышею сампана,

И мне с тобой не разделить обеда...

Синцзян, Синцзян, не будь тебя на свете,

Поэт бы вдохновения не ведал!

Пускай весною небо смотрит хмуро —

Ты всё равно готовь коня в дорогу.

Весна всегда с ненастьем неразлучна,

И ясных дней дарит она не много.

Стихи слагаю о весеннем ветре,

Крою и режу терпеливо строки.

А предо мною, словно на картине,

Стремнины гор и бурные потоки.

Кружится чайка легкая поодаль

Над лодкою, что кажется безлюдной.

Бродячий пес на пустыре. Крестьянка

Спешит домой, день кончив многотрудный.

Бамбук и сосны

В зелени нарядной

С последним снегом

В царственном уборе...

И снегу этому они так рады —

Хотят красою с мэйхуа поспорить.

Воронам же, гнездящимся на ветках,

Все нипочем! Нахохлились сердито

И крыльями без жалости сбивают

На землю гроздья белого нефрита.

Я у ручья живу в уединенье

И коротаю время за стихами.

Нетронутого снега вы светлее,

Я так взволнован этой встречей с вами!

Вы здесь — и стае чаек белокрылых

Отныне не гордиться белизною.

Я удивляюсь, как посмели крабы

Шуршать в песке за вашею спиною!

А воздух свеж,

И дышится легко мне.

И грезится мне подвиг,

Жизнь иная.

Вот почему я, глядя на снежинки,

О доблестном Чэнь Пине вспоминаю.

Одно досадно: воробьи в испуге

Вспорхнули и исчезли в чаще леса.

И перед башней с дерева упала,

Белей нефрита, снежная завеса.

Весна осела прочно на равнине —

Пастушья сумка всюду зацветает.

На борозды распаханного поля

Ворон крикливых опустилась стая.

Я стар и сед, а в сердце чувства зреют.

Кому и как их изольешь весною?

В лучах заката вывеска трактира.

Там, верно, отпускают в долг хмельное.

Живу в тиши,

Природой наслаждаюсь,

И в праздности

Проходят дни за днями.

Вот скотный двор. Кунжут и шелковица

У западной стены сплелись ветвями.

В зеленой юбке, в кофте белоснежной

Выходит незнакомка за ограду.

Она спешит родителей проведать

Теперь, когда окрепли шелкопряды.

С горы отвесной струи ледяные

Несутся вниз с громоподобным ревом.

Дверями на ручей глядят лачуги

Под камышовым почерневшим кровом.

Дым очага под облаком косматым

Ввысь устремился и в пути растаял.

А на стекле затопленного поля

Теней и бликов трепетная стая.

Бреду тропинкой,

Огибаю гору,

И вдаль смотрю я

Взглядом изумленным:

Кто посадил там, на востоке, рощу,

Что протянулась поясом зеленым?

Густой бамбук волнуется под ветром.

Не спорю, он по-своему прекрасен.

Но жаль, что мэйхуа нигде не видно, —

Она могла бы рощу так украсить!

Когда болезни подползут и старость,

Бег времени всю душу растревожит, —

Тогда одно короткое мгновенье

Вам тысяч цзиней золота дороже!

Я был природы данником исправным,

Я дань воздал горам, долинам, рекам.

А страсть мою к истории и книгам

Не залечил бы и искусный лекарь.

На хитрость хитростью

И дерзостью на дерзость

Умел, корысть отбросив,

Отвечать я...

Пусть люди друг на друга не похожи,

Но в их глазах видны их душ печати!..

Я жизнь мою от самого рожденья

Теперь припомнил и за фразой фразу

Пишу о том, что пережил когда-то,

Для сборника "Забавные рассказы *.

Цветы цветут, когда их ни посадишь,

Но у истории свои законы:

За процветанием приходит гибель...

И вот уж нет прудов и павильонов!

Лишь птица прилетит сюда порою,

Рыбешку схватит — и промчится мимо,

Или к цветку, за бабочкою следом,

Прильнет пчела, в труде неутомима.

А я откупорил

Сосуд старинный,

Глоток вина

Для пробы наливаю.

Придут друзья — мы выпьем две-три чарки,

А там беседа потечет живая.

Высоко солнце. Время пообедать,

Но на столе пока пустые блюда.

За рыбой посланный замешкался в дороге, —

До рынка очень далеко отсюда!

Я один за судьбу отвечаю мою*,

Небо спрашивать я ни о чем не желаю!

Одиноко

На башне высокой стою,

Одиноко

На башне высокой стою,

И в душе моей скорбь

Без конца и без края.

В неурочный вы час повстречались со мной:

Сон меня одолел, сердце отдыха просит...

Вам бы лучше, пожалуй,

Вернуться домой,

Вам бы лучше, пожалуй,

Вернуться домой...

И пускай ветер западный

Осень приносит!

Под горой Эхушань небольшой павильон

Сиротливо ютится у края дороги.

Ярким светом луны

Небосклон озарен,

Ярким светом луны

Небосклон озарен,

Ветер листья сухие

Бросает под ноги.

Кто поймет, что в стихе, ныне сложенном мной,

Словно скованы стужей поэта дерзанья?

Тушь застыла. И кисть

В пелене ледяной.

Тушь застыла. И кисть

В пелене ледяной.

Ей теперь лишь и петь

Про печаль расставанья!

Вот и вечер. Бледней и бледней облака.

Дни — на убыль. Вокруг воцаряется осень.

И прозрачное небо,

И ясный закат,

И прозрачное небо,

И ясный закат,

Ветром дым от свечи по гостиной разносит.

И подумалось мне: в этом мире всегда

Торжествует вражда, человека снедая.

Велика та вражда,

Велика та вражда!..

На душе моей скверно,

Как никогда.

Да... А тут еще сянь вместе с ветром рыдает.

В годы юные, помнится, было мне жаль,

Что в стихе моем скорбь и печаль не звучали.

Затворялся я в башне,

Чтоб вызвать печаль,

Я на башню всходил,

Чтобы петь о печали.

А теперь,

Чашу горечи выпив до дна,

Рассказать я о скорби хочу

И... молчу.

О печали поведать хочу,

А шепчу:

"Хороша ты, осенней поры тишина!"

Вот растаял туман. На пшенице роса.

Пруд поодаль заброшенный прячется в ивах.

Все умыто дождем,

В небесах бирюза,

Тот же ветер весны,

Зелень вся в переливах.

Где-то, вторя друг другу, тиху и току

Протрубили сигнал к моему возвращенью

Вызвав в сердце моем

И печаль и тоску,

Вызвав в сердце моем

И печаль и тоску.

Скорбны их голоса,

Заунывно их пенье.

Пил опять я сегодня без меры вино,

Так что даже в глазах моих стало двоиться.

Но я все же танцую,

Пою все равно,

Но я все же танцую,

Пою все равно,

Только новою песнею

С кем поделиться?

Перед самой разлукой заметил я тех,

Что в сторонке стояли, смеясь надо мною.

Посмеялись — им что,

Посмеяться не грех,

Посмеялись — им что,

Посмеяться не грех!..

Здесь, на башне,

Я с ласточками под луною.

А недавно обрушилась скорбь на меня.

Беспредельна, как небо, и всюду со мной.

Кто утешить захочет,

Кто сможет понять?

Кто утешить захочет,

Кто сможет понять?

Мне осталось лишь петь

О печали одной!

И все то, что ушло от меня далеко,

И все то, что теперь пережить суждено, —

Все овеяла грусть,

Все объято тоской...

Все овеяла грусть,

Все объято тоской...

Мне ж с семьей в Цзюцюань

Ехать надо давно.

Когда Конфуцием бы Дао Чжи назвали,

Когда бы первому второго дали имя,

Тогда б и ныне Дао Чжи

Все мудрецом считали,

Ну а Конфуция

Глупцом бы величали...

Добро и зло —

Да есть ли грань меж ними!

Слова на досках нам бамбуковых что прочат? —

Тщеславие одно подогревают, право.

Умрем — и скоро муравьи

Останки в прах источат,

И промелькнут века,

Мгновения короче...

Так пей вино,

Гуляй себе на славу!

Продрогший, в сетке листьев бирюзовых,

Бамбук вознесся над глухой тропой.

Река и горы

В отблесках багровых,

В лучах заката

Он стоит, суровый,

Один,

С бескрайнею своей тоской.

Вверяя думы мэйхуа прекрасной,

За паутиной он не мчится вслед,

Он ждет весну —

Вседневно, ежечасно,

Не расточает

Аромат напрасно,

Его души

Не распознать вам, нет!

Хочу — брожу наедине с собою,

А пожелаю — отдохнуть присяду.

Наскучит то

И надоест другое —

Прилягу

С книгою под головою...

Чего ж еще

Мне в этой жизни надо!

С недавних пор слегка недомогаю,

А лень за мною издавна ведется.

В Пяоцюане

Дворик подметаю,

Где в заросли бамбука

Тень густая.

Так и живу...

Живу, как приведется!

Лишь протрезвлюсь — и пью до ночи снова.

Потом похмелье — трое суток кряду.

В тепло и стужу,

Безразличьем скован,

Я зря живу

И не пишу ни слова —

За что ж богатство

Ждать себе в награду?

Взгляни на холм: чьи кости в нем зарыты?

"Кистей могилу" мне он вдруг напомнил.

Так сонмы книг

От нас веками скрыты,

Написаны

И скоро все забыты...

Давай же пить,

Полней бокал наполним!

Все твердое, замечу вам, непрочно*,

Таится в мягком прочности начало.

А если же

Вы верите не очень,

Я приоткрою рот

Для вас нарочно:

Язык мой цел,

Зубов — как не бывало!

Все коренные выпали. И то же —

С передними. Здесь щель давно зияет...

Она и впрямь

На лаз в стене похожа,

Но вы не смейтесь —

Вы меня моложе,

Все это вас

В грядущем поджидает!

Есть люди, с которыми дружба

Желанной становится скоро.

Тебя навестят — и подолгу

Толкуют про реки и горы.

Порой о каком-то пейзаже

По-новому трижды расскажут.

И сам не пойму,

Люблю почему

Все те же при встрече

Знакомые речи.

Но есть и такие особы:

Придут — и давай без разбору

О выгоде спорить, о славе, —

Иного не жди разговора.

Охрипнут — и все же про это

Готовы твердить до рассвета.

Сердиться не стану,

Спокойно я встану,

Их спор не дослушав,

Промыть свои уши.

Вот и отчалила лодка

С тем, кого провожаю.

На гору поднимаюсь,

Обозреваю реку.

Нет ничего печальней

В этой жизни, пожалуй,

Чем отправлять в дорогу

Близкого человека.

Лучше б не подниматься

И не глядеть, страдая,

Туда, где на горизонте

Солнце погаснет скоро.

Скрылся путник из виду,

Диких гусей лишь стая

К югу летит, как и прежде,

В эту осеннюю пору.

Я помню, как здесь, в павильоне,

Мы жгли ароматные свечи.

Была ты со мною

В тот вечер,

И месяц — над нами

В тот вечер.

А ныне — совсем одинокий,

Взираю на мир я угрюмо.

Уйду —

О тебе мои думы,

Вернусь —

О тебе мои думы.

Две-три долгожданные строчки —

Я был бы и этим доволен.

Сжимается сердце

От боли

И рвется на части

От боли.

Куда же летите вы, гуси,

К какой устремляетесь цели?

В смятенье

Сюда прилетели

И прочь

Навсегда улетели.

Весь пылью покрылся дорожной,

Но так же далек я от цели.

Под вечер

Пал иней на ели

И веет

Осеннею прелью.

В разлуке все кажется грустным.

Бреду я в раздумье уныло.

Усну —

Вижу комнаты милой,

Проснусь —

И опять все как было.

Темнеет на западе небо,

Закат на нем — желтым узором.

И вдаль

Устремляюсь я взором,

Но там

Только тучи да горы.

Как волны, в груди моей слезы,

Не знаю, как жить мне на свете!..

Пусть слезы

И жалобы эти

Несет к тебе

Западный ветер.

Все тщетно и печально. Все на свете!

Я дни свои за чаркой коротаю.

Лишь несколько имен из тьмы столетий

Нам сохранила старина седая.

Дворцы где ханьские и циньские, ответьте?

Дожди их смыли и развеял ветер.

Мне юность снилась, радость и веселье, —

Пел, танцевал, ничем не озабочен...

Старик монах поднял меня с постели,

Ударив в колокол зачем-то среди ночи.

И вот стою, заснуть не в состоянье,

И ветра западного слушаю рыданья.

Укрываюсь как можно теплей,

Но без пользы тепло одеял.

Все равно я заснуть не могу —

Ночь холодная, долгая ночь.

Я смеялся над теми не раз,

Кто в разлуке с любимой страдал.

А теперь участь их разделил,

И никто мне не в силах помочь.

Сам страдаю в разлуке теперь

И кляну свой печальный удел.

Но обиду в душе на нее

Я не слишком большую таю.

Хоть и счастливы были мы с ней,

Но всему свой бывает предел!..

Счастье — пир: хмель пройдет у гостей —

И покинут обитель твою.

Тронул повод. Кусты вдоль дороги.

Вымок плащ под росою до нитки.

Отмель. Цапля на ней без движенья

Наблюдает за собственной тенью:

В мыслях, верно, чилимсы да рыбки.

Звезд с луною в воде отраженье

Да прелестниц, что пряжу полощут.

Встретив путника, засмущались,

Прочь куда-то со смехом умчались.

У ворот — плач ребенка средь ночи...

Едва облетят и увянут

Цветы зеленеющей сливы,

Как следом пора наступает

Погоды холодной, дождливой,

Просвет — редким гостем на небе,

Дожди и туманы чредою...

Но силы весны закипают

В потоке бурлящей водою.

К чему мне богатство и знатность? —

Они в суету повергают,

И только порой выдается

Досуга минута-другая.

Нет, ярким цветком у дороги

Цвести в этой жизни не надо —

К себе лишний раз привлекаешь

Людей любопытные взгляды.

Оделись в зеленое горы,

И так хороши их наряды!

Того не поймут они только,

Что им приютить меня надо.

Влюблен я безмерно и страстно

В источник с его берегами.

Недаром по льду его в стужу

Ступал я босыми ногами.

Вот утро нисходит на горы,

И в гомоне птичьем я слышу

Настойчивый зов: поднимайся,

Карабкайся выше и выше!

Я вовсе не рвусь на вершину,

И цель моей жизни не в этом.

Творить, оставаясь свободным, —

Иного не надо поэтам!

К себе меня звали горы,

Но я не внимал их зову.

Хлебнувшему лиха вдоволь

Кто скажет утешное слово!

Теперь, когда жизнь на закате,

А в жизни одни лишенья,

Надолго сюда поселиться

Я принял ручья приглашенье.

Над горной вершиною месяц,

Свой свет разливая, восходит,

И вот он почти в зените

Повиснул на небосводе.

К ручью, что и чист и прозрачен,

Иду всякий раз и мечтаю.

И, слушая шорохи ночи,

В них мысли "Лисао"* читаю.

С вершиною в тысячи чжанов *,

Покрытою льдами и снегом,

Сравню просвещенного мужа,

Высокой души человека.

В июне, когда даже туча,

Как жаркий огонь, пламенеет,

Посмотришь на эту вершину —

И сразу прохладой повеет.

А низкому человеку —

"Источник воришки" в сравненье.

Не хочешь запачкаться грязью —

Его не касайся и тенью!

Повыше кувшин мой подвешу,

Да так, что рукой не достану...

Погибну от жажды, но воду

В источнике трогать не стану!

Ничтожны века моего свершенья,

Все — от начала до конца — ничтожны.

Вокруг надолго утвердилась осень,

И тишиною насладиться можно.

Не спится мне. И слух мой жадно ловит

Все шорохи и звуки поздней ночи.

Бурлит, шумит ручей неугомонный —

На что он вечно сердится и ропщет?

Серп месяца, и бледный и холодный,

Навеял грусть. И грусти нет предела.

Далеко где-то петухи проснулись —

Ко мне их перекличка долетела.

Здесь мир иной. Здесь слава и нажива

Еще собой не заслонили света.

Но почему так рано встали люди

И трудятся задолго до рассвета?

Ничтожны века моего свершенья,

Все — от начала до конца — ничтожны!

Вокруг надолго осень утвердилась,

И тишиною насладиться можно.

Не спится мне. И слух мой жадно ловит

Все шорохи, все звуки поздней ночи.

Шумит, бурлит ручей неугомонный —

На что он вечно сердится и ропщет?

Серп месяца, и бледный и холодный,

Навеял грусть. И грусти нет предела.

Далеко где-то петухи проснулись —

Ко мне их перекличка долетела.

Здесь мир иной. Тщеславье и нажива

Собою здесь не заслонили света.

Но почему так рано встали люди

И трудятся задолго до рассвета?

На холм, под сосны, удалялся в зной,

В дождь прятался в беседке тростниковой,

В часы досуга этой стороной

Я проходил и возвращался снова.

Здесь пил вино, глядел на водопад,

Обняв рукой причудливые скалы.

И здесь опять, как день тому назад,

Пора проснуться для меня настала.

Сегодня

Сына женит мой сосед,

А у другого —

Замуж дочь выходит.

Всю ночь у них не меркнет яркий свет,

Гудит толпа, от дома к дому бродит.

Как много надо ветру и росе

Потратить сил и приложить старанья,

Чтоб рис весной зацвел на полосе,

Благоухая утреннею ранью!

Ждет паланкин у дома, в стороне,

Увязаны все вещи понемногу,

И вот уж крик кукушки слышен мне,

Зовущий отправляться в путь-дорогу.

Фэнь Цин садится в паланкин одна,

Прощается со мною долгим взглядом.

А впереди дорога так длинна,

И сколько раз ей оглянуться надо!

Где шелест платья

Слышал я всегда,

Где для меня

Она когда-то пела, —

Остался только аромат гнезда,

А ласточка надолго улетела.

Не надо думать: "Если седина,

То уж какие там воспоминанья!.."

Нет, память для того нам и дана,

Чтобы навек запомнить расставанья.

Совсем, совсем еще девочка —

Пятнадцать ей лет от рожденья.

И с нею за шелковым пологом

Один только ласковый ветер.

Совсем, совсем еще девочка —

Пятнадцать ей лет от рожденья.

Как рад я: ее не заметил

Никто, в ком живет вожделенье.

Я слышал: она очень робкая

И быстро приходит в смущенье.

Едва вас завидит, как личико

Зальется под пудрою краской.

Я слышал: она очень робкая

И быстро приходит в смущенье.

На вас разве только украдкой

Задержит свой взгляд на мгновенье.

Вчера, когда ночью над прудом

Сгустились холодные тени,

Она в окруженье подружек

От дома вдали загулялась.

Вчера, когда ночью над прудом

Сгустились холодные тени,

Цветком она слабым казалась

Иль ивой, поникшей в томленье.

Она еще так неумело

Гостям подает угощенья,

Вино наливает — и мнится:

Вот-вот непременно расплещет...

Она еще так неумело

Гостям подает угощенья.

Ей петь — и в прическе трепещет

Цветок, выдавая волненье.

Я шестьдесят три долгих года прожил,

Счет потеряв деяньям и свершеньям.

Быть может, поздно сожалеть — и все же

Вся жизнь моя достойна сожаленья!

Теперь я знаю: все не так, как должно,

Я поступал от самого рожденья.

И что сегодня мыслил непреложным,

Назавтра снова ставил под сомненье.

Вино же,

Утоляющее жажду,

Не истина, скорее — заблужденье.

Вот почему, испив его однажды,

Нет нужды предаваться размышленью.

И впредь,

Чтобы забыться от недуга,

Продлю с гостями сладкие мгновенья:

Мы будем пить и, захмелев, друг другу

Читать всю ночь свои стихотворенья.